Фаминцын А. Божества древних славян

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие 5

Введение 11

I. Предметы поклонения древних славян, засвидетельствованные письменными памятниками

А. Южные славяне 19

Б. Западные славяне 21

В. Восточные славяне 34

II. Жертвенные обряды 43

Молитвы, жертвоприношения с гаданиями 44

южных славян 46

западных славян 49

восточных славян 57

III. Основы религиозного мировоззрения древних ариев Ирана и Индии, древних греков и пелазгов, древних италийцев и народов литовского племени 67

у индусов 73

у греков 76

у пелазгов 80

у италийцев 87

у литовского племени 101

IV. Система славянской мифологии 125

1. Единый верховный небесный бог. — Небо
— Христианский Бог 127

южные славяне 127

западные славяне 130

восточные славяне 145

2. Солнце. Замещение его Богом 151

3. Олицетворения солнца 174
у южных славян 174

у западных славян 178

у восточных славян 205

Царица — вода 291

4. Св. Юрий в простонародном сознании 314

Послесловие 345
Именной указатель 360

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Матушка, красное солнце!.. Покажи рабу Божию поклажу сию! Матушка, святая вода! Покажи в себе от небеси и земли, сквозь камни и песка и красной глины поклажу! (Из заклинания, произносимого при отыскании клада [Симбир. губ.]. Майков. Великор. закл. 108).

Несколько лет назад я поставил себе задачей исследовать вопрос о песнопении древних, языческих славян. Для разрешения этой задачи потребовалось предварительно несколько ближе вглядеться в те условия, при которых славянин-язычник мог проявлять и действительно проявлял поэтически-музыкальную деятельность; ознакомиться с теми сторонами его общественной и частной жизни, которые могли давать повод к поэтическому и музыкальному выражению его чувствований, побуждать его к поэтическому и музыкальному творчеству, к музыкальным упражнениям, хотя бы в самых элементарных формах, — именно в ту отдаленную эпоху, когда жизнь славянского племени имела еще более первобытный характер, когда еще не успели столь резко, как в наше время, очертиться индивидуальные особенности отдельных его ветвей, развившиеся с течением времени, под влиянием различных внешних условий их жизни. Различны были судьбы многочисленных отраслей славянского племени, взаимно разъединенных, разбросанных на необъятном протяжении от Адриатики до Урала, тяжелы и жестоки были претерпенные ими, в разные времена, испытания и невзгоды, много приняли они в себя чуждых элементов, а между тем, несмотря на прожитые в таком разъединении многие сотни лет, невзирая на всю силу действовавших на них посторонних влияний, — по сие время еще во многих песенных текстах и напевах славян южных, восточных и западных сохранились некоторые общие черты, проглядывает некоторое, более или менее значительное, взаимное фамильное сходство. Задача исследователя древнего народного песнопения — подметить эти общие черты, отыскать и выделить из

5

массы песен, ныне распеваемых народом в разных концах славянских земель, те из них, в которых уцелели такие черты, очистить тексты и напевы их от присущих им чуждых, посторонних составных частей, от наслоений позднейших времен, и, извлекши, отпрепарировав, так сказать, из этих текстов и напевов основные, общеславянские их элементы, по возможности восстановить, воссоздать из них, хотя бы приблизительно, тип древнейшей общеславянской народной песни.

Приступить к извлечению из уцелевших еще в наше время старинных народных песен тех частей их, которые могли бы принадлежать древнейшей, языческой эпохе, можно было, однако, не иначе, как по более или менее основательном ознакомлении с религиозным мировоззрением древнего славянина. Это было тем более необходимо, что большинство древнейших, сохранившихся до нашего времени песен принадлежат к числу обрядных, которые находятся, разумеется, в теснейшей связи с унаследованными народом из глубокой старины религиозными верованиями и обрядами. В познании и уразумении религиозного миросозерцания славянина-язычника заключается, следовательно, ключ к уразумению и древнеславянской песни. С глубокою верою в возможность, при помощи уже имеющихся почтенных трудов по предмету изучения славянской мифологии, а также при известной доле терпения и усидчивого труда, добыть этот желанный ключ, я пустился в путь отыскивать его, как клад, завещанный нашему времени языческими прародителями нашими, — как клад, далеко и глубоко сокрытый под «камнями, песком и красной глиной», которые густым слоем, в течении многих веков, заносили и все более и более скрывали от наших взоров заветное достояние предков, начинавшее уже становиться для нас одним лишь преданием, дорогим, но почти неуловимым, неосязаемым. На первых же порах своих исследований я был поражен встретившимся мне заклинанием симбирского искателя клада: «Матушка, красное солнце!.. Матушка, святая вода! Покажи рабу Божию поклажу!» В этом слове, с полною искренностью вырвавшемся из груди простолюдина, он, сам того не зная, выразил, как мне стало ясно впоследствии, основное положение, основную мысль религиозного сознания всего многомиллионного славянства и даже всего арийского племени вообще. Оно, это слово, не раз служило мне путеводной звездой в продолжительных странствованиях моих по темным дебрям славянской мифологии, между уцелевшими обломками славянской старины, в которые надлежало, по мере сил, вносить систему, вдыхать жизнь, сближая и связывая мифологию славян с вероучениями других, родственных им народов, более изученными и уясненными.

6

Красное солнце, проливающее свет и тепло, столь необходимые для всей живой природы, и святая небесная влага, орошающая и оплодотворяющая нивы и пастбища, таковы главные факторы, обусловливающие благосостояние и довольство земледельца и скотовода. К этим благотворным явлениям, но прежде всего к небу, источнику света и влаги, древний арий с благодарностью и любовью возносил свои взоры, к ним с благоговением припадал он, произнося молитвы и славословия, совершая умилостивительные и благодарственные жертвоприношения. Небо, в лице его представителя, единого верховного бога вселенной, солнце и небесная влага, в свою очередь получавшие в воображении первобытного ария своих личных представителей, — вот общий фундамент, на котором в течение веков и тысячелетий воздвигались здания разнообразнейших вероучений, вот зародыш, из которого возникли и разрослись родословные дерева всех мифологий народов арийской семьи, в том числе, разумеется, и славян.

Изучение и исследование довольно обширного материала из области литературы, касающейся народной жизни славян, дало мне возможность убедиться в том, что все славянские народы, исходя из первоначального сознания божественности неба, солнца и небесной влаги, исповедовали многобожие; последнее выражалось в поклонении и прочим явлениям природы, которые нередко олицетворялись в образе богов. Боги эти обыкновенно получали названия, обозначавшие их характеристические свойства или качества; иногда, хотя и в меньшинстве случаев, они изображались в виде истуканов. Независимо от этого многобожия, постоянно с большею или меньшею ясностью сохранялась в народе идея о едином верховном боге вселенной, представителе неба. Этот взгляд на мифологическую систему славян находит себе подтверждение как в исторических данных, правда, довольно скудных, так в особенности в молитвенных возглашениях, уцелевших до наших дней в устах народа, именно: в песнях, обрядных изречениях и заклинаниях, несомненно свидетельствующих о возникновении своем на почве языческого миросозерцания.

Проводимый в статье моей взгляд на систему славянской мифологии, как в общем, так и во многих частностях, в значительной степени уклоняется от взглядов других авторов, занимавшихся до сего времени тем же предметом. С благодарностью пользуясь обильными материалами, собранными в цитируемых мною почтеннейших трудах славянских мифологов, я останавливался лишь на тех из приводимых авторами их соображений и объяснений, которые могли иметь для моих целей положительное значение. Что же касается соображений и объяснений, с которыми, со своей точки

7

зрения, я согласиться не мог, то я оставлял их в стороне, не входя с авторами их в полемику. Полемика составляла бы, по моему мнению, лишь ненужный балласт в труде, имеющем задачей не опровержение чужих мнений, а посильную попытку внести свет в темный мир славянской мифологии, при помощи фактов, хотя и давно уже всем известных, но получающих ныне, на основании сделанных мною сближений и сравнений с религиозными воззрениями древних народов, в особенности пелазгов и древних италийцев,—иную окраску, иное значение. Изучение славянской мифологии я начал обратным путем, т. е. прежде всего я познакомился с песенной литературой главнейших, ныне существующих славянских народов, в связи с обрядною стороною их жизни. Пораженный единством основных воззрений и верований, проявляющихся в песнях и обрядных изречениях, а также чрезвычайным сходством многих обычаев и обрядов славян южных, восточных и западных, давно уже разъединенных, живущих самостоятельной жизнью, не допускающей коренных взаимных влияний, я невольно стал искать в этих общих обычаях и обрядах, воззрениях и верованиях — остатки далекой, языческой, общеславянской старины. Жизнь славянина нынешнего, а тем более древнего, находится и находилась в теснейшей связи с обрабатываемой им кормилицей матерью-землей. В этом отношении древние славяне естественнее всего могут быть сближаемы с пелазгами, которых греки называли «детьми черной земли». Сравнение мировоззрения древних славян, сказывающегося в произведениях народного их творчества, а также в данных, сообщаемых скудными письменными памятниками, с религиозным мировоззрением пелазгов и древних италийцев, легшим в основание мифологической системы греков и римлян, открывает новый горизонт в области изучения славянских древностей. Религия пелазгов и древних италийцев в основных своих положениях представляет весьма много общих черт с религией древних славян.

Не ограничиваясь сравнением религии славян с религией пелазгов и древнейших греков и италийцев, я старался отыскивать корни многих верований древних славян (и ныне еще продолжающих существовать в народе под именем суеверий) в религиозном мировоззрении древних ариев Ирана и Индии, с которыми славянство во многих отношениях представляет непосредственную связь, поразительное сходство и сродство. Гимны Вед и Авесты могут во многих случаях служить лучшими толкователями основных положений языческого миросозерцания славян. Как произведения специально выработавшегося класса жрецов или магов, они служат выражением,

8

лишь в более художественной, более цивилизованной форме, тех коренных религиозных воззрений, которые, в более простой, первобытной, деревенской форме, проявляются в произведениях творчества славянина-простолюдина.

С целью не слишком распространяться и разбрасываться в своем исследовании, я с намерением совершенно воздержался от проведения параллелей со сродными явлениями в мифологии других новейших европейских народов, за исключением народов литовского племени, наиболее близко родственного славянскому и представляющего с последним много общих черт, на которые обращено мною некоторое внимание. Кроме того, и по отношению к славянской литературе, я держался предпочтительно литературы светской, преимущественно обрядной, песниитехиз обрядных изречений, заговоров и заклинаний, которые не имеют ничего общего с христианством или представляют только внешнюю связь с последним; на том же основании я почти совсем оставил в стороне и литературу духовного стиха и ограничивался лишь материалами, которые, так сказать, вошли в плоть и кровь народного с о з н а н и я, образуя необходимую, неотъемлемую часть народного обихода, и потому представляют наибольшую гарантию в древности своего происхождения. Имея в виду народную поговорку: «Сказка —складка, а песня — б ы л ь» 1, я только с крайней осторожностью и в редких случаях пользовался былинами, в особенности же сказками, в которых древние черты, еще гораздо чаще, чем в песнях, являются перемешанными с новейшими наслоениями и чужеземными элементами.

По отношению к указанным материалам, которыми я предпочтительно пользовался в своем труде, я следовал иному пути, чем те ученые, которые, признавая историю народного суеверия в Европе «немыслимой без углубления в христианские источники», относятся с полным скептицизмом не только к народным языческим преданиям, но и ко многим сочинениям и даже историческим памятникам, способным в значительной степени разъяснить разные вопросы из области славянской мифологии. Такое «углубление в христианские источники», такое отрицание живущих в народе языческих традиций, а равно и огульное отвержение всех данных, заключающихся в сочинениях, составленных без вполне строгой критики, в памятниках, только заподозренных в подложности, приводит иногда к следующим результатам: высказываются, напр., предположения, будто бы Ярило, древний культ которого до нашего

———————

1. Буслаев. Ист. оч. I, 598.

9

времени оставил глубокие следы в обрядах целого ряда западных, средних и северо-восточных губерний России и в целой серии географических названий местностей, представляет не более, как искажение образа св. Юрия; что древнеславянский Волос (или Велес), засвидетельствованный Нестором и др., произошел из св. Власия и т. п. Мною избран путь диаметрально противоположный: точкой отправления в моем труде служили мне точно исследованные основы религиозного мировоззрения древних ариев Ирана и Индии, древних греков и италийцев, во многих отношениях свойственные и славянам, свидетельства о религии славян древних и средневековых писателей, народные песни, обрядные изречения и заклинания, возникшие на почве языческого мировоззрения народа, наконец, некоторые сведения, с подлежащею осторожностью извлеченные из памятников, хотя и заподозренных в подложности, из сочинений, хотя и обвиняемых в недостаточно критическом отношении их авторов к излагаемому предмету, но несомненно заключающих в себе многие данные, фактически доказанные иным путем, и, в свою очередь, проливающих нередко новый свет на эти факты, способствующих к более ясному и полному их уразумению.

Разработка поставленной задачи совершена мною в тех пределах, какие приблизительно намечены были мною при самом начале исследования, с целью разъяснить темный смысл многих молитвенных возглашений, встречающихся в славянских песнях, а также смысл многих обрядов и обычаев, отражающихся в песнях и, в свою очередь, разъясняющих многие, на первый взгляд непонятные места и выражения в песнях, коими обычаи и обряды эти сопровождаются.

Предлагаемая статья составляет, вследствие того, как бы введение в другой, более обширный труд, который я предполагаю озаглавить так: «Песни и отражающиеся в них обряды и обычаи древних славян». В состав этого труда я предполагаю включить статьи следующего содержания: праздники, брак, смерть и могила, молитвы, стихосложение и музыкальный состав песен древних славян.

 

 

ВВЕДЕНИЕ

Славянское племя (именно южные и западные его ветви) начинает играть самостоятельную роль в истории с V и начала VI столетия после Р. X.; историческая же жизнь самых сильных, достигших наибольшего политического развития, отраслей его — Руси и Польши — начинается лишь с IX века. Славяне были, однако, известны и древнему миру. Древние писатели греческие и римские, начиная с Гомера, нередко упоминают о них, называя их венедами, венетами, энетами, антами, наконец — сербами. Заняв за много веков до Р. X. обширные земли, простиравшиеся на север и восток от Карпат, — земли, границы которых подвергались неоднократным, и притом значительным, изменениям, вследствие столкновений славян с соседними народами, вследствие дальнейших их выселений и переселений, направлявшихся то на север (когда теснили их кельты, германцы, римляне, с VII века до Р. X. по II век после Р. X.), то на юг и запад (с III века после Р. X. до начала VII века) — славянское племя некоторыми отраслями своими достигало Англии, Голландии, Швейцарии, Италии, Пелопоннеса 1. «Энеты» встречаются в древнейшие времена и в Малой Азии, именно в Пафлагонии 2; память о «венетах», живших в северной Италии, у Адриатического моря, увековечилась в названии города Венеции, воздвигнутого на прежней земле их, много веков после того, как они уже слились с римской народностью (во II веке до Р. X.) и исчезли в ней. Древние писатели (Юлий Цезарь, Страбон и др.) упоминают в кратких словах еще о венетах арморийских, живших в Арморийской Галлии.

Свидетельства о древних славянах писателей, им современных, даже и в первые века нашего летосчисления, чрезвычайно скудны.

———————

1 Шафарик. Слав. древн. II, I, 10 и сл.

2 Пафлагонам предшествовал вождь Палемен, храброе сердце, родом энет (?? ??????). Ил. II, 851—852. — Энеты составляли самую значительную часть населения Пафлагонии. Strabo. ХП, 543.

11

Причина этому явлению, по замечанию Шафарика, объясняется как нравственными свойствами славян, так и географическим положением занятых ими стран. Отличаясь от воинственных соседей своих сравнительною кротостью и спокойствием нрава, любя земледелие, ремесла и торговую промышленность, они охотнее защищали свои земли, чем заботились о завоеваниях, а потому «гораздо менее прославились у иноземных историков, особенно греческих и римских, обыкновенно следивших громы битв и мало уважавших тихое величие народов, чем другие народы, занимавшиеся грабительством и покорением света, чем соседи и обидчики их скифы, сарматы и т. п... В последующее время, когда славяне, час от часа побуждаемые то примером гуннов, аваров и булгар, то обидами, наносимыми им их беспокойными соседями, начали кровавые войны на Дунае с византийскими греками, а на Эльбе с немцами, то и иноземные историки стали более и более говорить о них» 1. По географическому положению своему мало доступные грекам и римлянам, страны закарпатские, служившие жилищем древним славянам и названные Птолемеем одним общим именем «Сарматия», оставались почти совершенно неизвестны писателям греческим и римским. Однако, и из тех кратких сведений и заметок о древних славянах, которым уделили место в своих трудах современные им историки, несомненно вытекает^ что славяне были народ весьма многолюдный и притом оседлый, что они резко отличались от кочующих соседей своих, сарматов, гуннов, аваров и др., что они строили себе дома и возделывали землю, вели значительную торговлю, славились гостеприимством и ласковым обращением с чужеземцами; раздробленные на множество отдельных обществ, они избирали из среды своей, для ведения общественных дел, старшин (носивших различные названия: князей, бояр, жупанов и др.), руководствовались древними законами, поклонялись одному верховному богу и многим другим, более или менее важным, божествам, которым приносили в жертву плоды и животных 2.

Начиная с исхода V столетия после Р. X., вслед за падением гуннов и Западной Римской Империи, славянские народы стали распространяться на юг и запад, к Дунаю и Эльбе, и, вследствие того, приходили в частые столкновения с греками и германцами;

———————

1 Шафарик. Слав. древн. I, III, 269—270.

2 См. Anton. Erste Lin. I, II. Стат.: Religion, Regierungsfonn и пр.—Суровецкий. Иссл. нач. н. слав.—Шафарик. Слав. древ. I, III, 277 и ел.—Карамзин. Ист. гос. Росс. I, III. —Соловьев. Ист. Росс. I, III. —Макушев. Сказ. иностр. II. —Гаркав и. Сказ. мусульм. —Воцель. Древ. быт. ист. ел. II. —К re k. Einl. in d. si. Liter. I, 41 и сл. и др.

12

тем не менее, однако, известия о них до Х века продолжают быть все еще весьма скудными: «Мир не имел уже более Плиниев и Тацитов, — говорит Шафарик. — Греческие писатели, не отличавшиеся своими обширными познаниями, оставили нам только одни частные известия, и то о таких лишь поколениях, которые были всего ближе к ним; напротив, ничего основательного не умели сказать нам об отдаленнейших племенах».1 И западные соседи славян, германцы, оставили о быте их сведения, относящиеся, однако, уже ко времени утверждения и распространения в Германии христианства. Сведения эти, не всегда беспристрастные, напротив, нередко окрашенные враждебным по отношению к славянам оттенком, сохранились в германских летописях, составителями которых, по преимуществу, были лица духовного звания, принимавшие весьма близко к сердцу дело распространения христианства между соседними славянскими народами, с живым интересом следившие за ожесточенной борьбой, которую вели германцы со славянами, и излагавшие в трудах своих события, которым они нередко сами были свидетелями. Достойны внимания и труды средневековых мусульманских писателей, доставивших немало интересных сведений о быте древних славян. Наконец, в середине XI столетия, начинается отечественное бытописание наше — Нестерова летопись. При помощи названных источников, которые с ? столетия становятся все более и более обильными, и в состав которых входило как изложение происшествий современных их авторам, так и описание событий предшествовавших веков, почерпаемое из летописей еще более ранних, ныне частью утраченных, а также из древних сказаний и песен народных, — мы можем до некоторой степени уяснить себе не только взаимное географическое расположение в древние времена главнейших ветвей славянского племени на громадном, занятом ими с незапамятных времен пространстве, но и главнейшие события, которыми ознаменовалось вступление их в историческую жизнь.

Всю массу славян, по этнографическим особенностям, языку и религии, привыкли разделять на два главные разряда или отдела: южно-восточный и западный. К первому причисляются народы: иллирский (сербы задунайские, хорваты и хорутане или словины), болгарский и русский (великоруссы, малоруссы и белоруссы), ко второму — народы: ляшский (ляхи или поляки, силезцы и поморяне), чешский (чехи, мораване и словаки или словены) и полабский (славяне, жившие и отчасти еще и теперь обитающие в Северной

———————

1 Слав. древ. II, I, 14.

13

Германии: лютичи, бодричи, мильчане, лужицкие сербы и др.).1 Многочисленные, часто враждовавшие между собою, первоначально не представлявшие политического сплочения поколения славянские, приходя в столкновения с инородными соседями своими, на западе — с германцами, на юге — с византийцами, на востоке — с азиатскими племенами, кочевавшими по ту сторону Днепра, по области Дона и Волги, наконец с севера — с племенами литовским и финским (Чудью), то врезывались во владения этих соседей, то отступали обратно, теснимые противниками.

Раньше всех становятся известными южные славяне (народы, получившие впоследствии названия болгар, хорватов и сербов), вследствие неоднократных набегов своих (начиная с III века после Р. X., сперва еще в сообщничестве с гуннами) на задунайские земли, которые они и заселили окончательно на исходе VI и в начале VII века. «На третий год после смерти Юстиниана и царствования Тиберия Победоносного, — пишет церковный историк Византии, Иоанн Эфесский (современник Юстиниана), — выступил проклятый народ славянский и производил набеги на всю Элладу, местности Солуни и всю Фракию. Они завоевали много городов и укрепленных мест, опустошали, жгли, грабили страну и овладели ею; они поселились в ней без страха, как будто она им принадлежала. И до нынешнего дня славяне живут, сидят и покоятся в римских областях без забот и страха, грабя их и разоряя огнем и мечом. Они разбогатели, приобрели золото и серебро, табуны лошадей и множество оружия, которым научились владеть лучше, чем римляне» 2. В VI же веке другие славянские поколения (хорутане, называвшиеся у немцев виндскими славянами), теснимые с востока аварами, покорившими Дакию (нынешнюю Румынию и Венгрию), двинулись на запад и населили местности, известные под названиями Восточной Марки, Каринтии, Крайни, Штирии и Тироля. Вероятно, к тому же времени относится заселение хорутанами и фриуля и Истрии. К северу от хорутан, в конце V и начале VI столетия, заняли нынешнюю Богемию поколения, получившие в IX и X веках общее название чехов. В IX веке становится известным народ моравский, наименование которого очевидно заимствовано от реки Моравы, орошающей занятую им землю. От мораван постепенно отделялись ветви, заселившие преимущественно склоны западных

———————

1 Так делит славянское племя Шафарик (Слав. древн., II, I, 50). Некоторые причисляют поморян к отделу полабскому или балтийскому, а также рассматривают лужицких сербов как особую группу (Пыпин и Спасович. Ист. сл. лит. I, 7; II, 1062).

2 См. M а куше в. Ист. задун. сл. 6—7.

14

Карпат и значительную часть Паннонии, под именем словаков. К северу от чехов, между реками Бобром и Салою, по обеим сторонам Эльбы (Лабы), поселились сорбы (сорабы) или сербы, состоявшие из нескольких поколений, из которых главнейшие были лужичане в нынешней дольной Лузации и мильчане — в горней. Еще далее на север, по Балтийскому побережью, расположились (начиная с V столетия) разные поколения, известные под общими названиями бодричей (ободритов), в нынешней Голштинии и Мекленбурге, и велетов или лютичей — на пространстве от Эльбы до Одера 1. На восток от Лютичей, до Вислы, поселились поморяне (в нынешней Померании), к югу и юго-востоку от них — слезняки (силезяне) и ляхи (поляки) и, наконец, на крайнем востоке, многочисленные поколения славянские, которые, по свидетельству нашего летописца, сели по Днепру, Западной Двине, около озера Ильмена, на верховьях Волги, по Оке, Десне, Бугу, Днестру 2, и, с течением времени, слились в один народ, в одно государство Русское.

Движение славян на юг и запад, начиная с VII столетия, останавливается; встречая, в то же время, к распространению своему на восток преграду в кочевавших по равнинам Дона и Волги азиатских племенах, славянство — именно восточные его отрасли — направило свой путь на северо-восток: в эту сторону расстилалась перед ним обширная равнина, слабо заселенная племенами чудскими, которые, находясь на сравнительно низшей степени культуры, чем славяне, частью были покоряемы ими, смешивались с новыми пришельцами и терялись в их массе, частью, уступая напору их, переселялись еще далее на север и северо-восток.

Разрозненность многочисленных родов и поколений славянских и частые раздоры между ними имели следствием, что многие из этих поколений, преимущественно расположенные на окраинах занятой славянами области, не в состоянии были противостоять нападениям более сильных соседей и подпадали их власти. С другой стороны, однако, в этой, если можно так выразиться, рыхлой массе славянства постепенно возникали государственные центры, вокруг которых группировались и сплачивались ближайшие к ним поколения, образовались отдельные, более или менее могущественные, славянские государства: в VII веке государство Болгарское и недолго, впрочем, существовавшее обширное королевство или союз западных славян, основанное загадочною личностью Само; в IX столетии — государства: Велико-Моравское, Хорватское, Русское и Польское; в

———————

1 Кrek. Einl. in d. si. Liter. I, 68 и сл.

2 П. С. Р. Л. I, 3, 5.

15

XII веке — королевство Сербское. Славяне северо-западные (полабские, т. е. жившие по реке Лабе или Эльбе, и балтийские), никогда не составлявшие одного политического целого, уже во второй половине XII столетия оказываются окончательно покоренными немцами; еще гораздо ранее того, в VIII веке, хорутане, также не успевшие до того времени слиться в самостоятельное государство, подпали власти баварцев, а затем страна их вошла в состав монархии Карла Великого.

Славяне, говорит Гердер, «поселялись обыкновенно в землях, покинутых другими народами и возделывали их как колонисты, в качестве пастухов и земледельцев; таким образом, мирное, прилежное присутствие их приносило только пользу странам, опустошенным и разоренным предшествовавшими войнами и походами. Они с любовью возделывали землю, занимались и разными домашними искусствами и повсеместно открывали полезную торговлю произведениями своей страны, плодами своего трудолюбия. Они построили по берегам Балтийского моря, начиная с Любека, города, между которыми Винета на острове Руяне была славянским Амстердамом. На Днепре они воздвигли Киев, на Волхове — Новгород, вскоре сделавшиеся цветущими торговыми городами, они соединили Черное море с Балтийским и снабжали северную и западную Европу произведениями востока. В (нынешней) Германии они разрабатывали рудники, умели плавить и лить металлы, приготовляли соль, ткали полотно, варили медь, разводили плодовые деревья и вели по своему вкусу веселую, музыкальную жизнь. Они были щедры, гостеприимны до расточительности, любили сельскую свободу, но вместе с тем были покорны и послушны — враги разбоя и грабежа. Все это не избавило их от притеснений со стороны соседей, напротив, способствовало тому. Так как они не домогались владычества над миром, не имели жаждущих войн наследственных государей, и охотнее делались данниками, если только тем можно было купить спокойствие своей страны, то многие народы, в особенности принадлежавшие германскому племени, сильно погрешили против них. Уже при Карле Великом начались те жестокие войны, которые очевидно имели целью приобретение торговых выгод, хотя и велись под предлогом распространения христианства: храбрые франки, конечно, находили более удобным, обратив в рабство прилежный земледельческий и торговый народ, пользоватся его трудами, чем самим изучать земледелие и торговлю, самим трудиться. То, что начали франки, довершили саксы; в целых областях славяне были истребляемы или обращаемы в коепостных, а земли их разделялись между епископами и дворянами. Торговлю их на Балтийском море уничтожили северные германцы; Винета была разрушена датчанами,

16

а остатки славян в Германии походят на то, что испанцы сделали из природных жителей Перу». Упомянув затем о тяжелых ударах, нанесенных славянству монголами, Гердер, писавший эти строки почти сто лет назад, как бы в пророческом видении продолжает: «Настанет время, когда и вы, некогда прилежные и счастливые народы, освобожденные от цепей рабства, пробудитесь, наконец, от вашего долгого, глубокого сна, опять вступите во владение прекрасными странами, расстилающимися от Адриатического моря до Карпат, от Дона до Мульды, и будете вновь торжествовать в них ваш древний праздник мирного труда!»1

Географическое положение раскинутого на огромном пространстве славянского племени и политическая разрозненность отдельных его отраслей повели к тому, что, охваченные и увлеченные двумя могучими течениями европейской культуры, исходившими из западного и восточного ее центров—Рима и Византии, славянские народы, вступая в историю, невольно разомкнулись и направились по двум различным путям. Западные славяне примкнули к романо-германскому западу, приняли католицизм, которому удалось вытеснить из Чехии, Моравии и Польши первоначально проникнувшее сюда и начавшее распространяться в этих землях учение греко-восточной церкви. Южно-восточные славянские народы (за исключением хорватов и хорутан, также примкнувших к латинской церкви) приняли восточное православие. Главная эпоха введения тем и другим путем христианства в славянских землях относится к IX и ? векам, начало же обращения славян, в особенности западных и южных, — ко временам, гораздо более ранним. Впрочем, язычество, лишь медленно и постепенно вытесненное христианством, господствовало у славян далеко за пределами IX и ? столетий, оставив и до наших дней глубокие следы во многих народных обрядах, повериях и песнях.

Христианство, по выражению Гримма, являлось у языческих народов (в том числе, разумеется, и у славян), как нечто чужеземное, оно стремилось вытеснить древних, отечественных богов, которых народ любил и почитал.; Эти боги и поклонение им были связаны с преданиями, государственным строем и обрядами народа. Имена их возникли на почве родного языка, им воздавались почести по древнему обычаю. Народ должен был отрекаться от своих богов и святилищ; то, что прежде признавалось верностью и независимостью, провозвестниками нового учения называлось грехом и преступлением. Не только жестокие кровавые жертвоприношения

———————

l. Gesch. IV, 37—42.


17

язычников, но и чувственная, веселая сторона языческой жизни вселяла в них (распространителей христианства) отвращение и ужас.1 Христианские пастыри обращались к народу, принявшему христианство, но долгое время еще сохранявшему многие языческие обычаи и верования, с поучениями и увещеваниями, в которых строго порицались эти обычаи и суеверия; соборы издавали постановления, направленные против тех же остатков в народе языческого мировоззрения, — постановления, предававшие отлучению от церкви и проклятию христиан, которые продолжали исполнять языческие обряды. Эти поучения и соборные постановления принадлежат к лучшим, наиболее ценным для исследований языческой старины источникам, так как в них нередко, хотя и в пристрастных, неприязненных выражениях, ясно обрисовываются различные стороны языческой жизни.

———————

1 Grimm. D. Myth. I, 4.

 

 

 

I. Предметы поклонения древних славян, засвидетельствованные письменными памятниками

Начинаю исследование о божествах славян с изложения имеющихся сведений о них и материалов, почерпаемых из сочинений древних, преимущественно же средневековых писателей о славянах. Материалы эти распределены мною по трем группам, согласно главнейшим группам славянских народов: южных, западных и восточных.

А. Южные славяне

Италийские венеты 1, по словам Страбона (в I веке по Р. X.), имели близ Адриатического моря посвященное Диомеду «замечательное святилище Тимаво», состоявшее из священной рощи, озера и семи источников пресной воды, которые изливались в реку, впадающую в море. (Река эта и ныне известна под названием Тимаво.) Диомеду приносили в жертву белого коня. Тот же писатель упоминает и о других двух рощах, посвященных венетами богиням, которых он, как и вышеупомянутого Диомеда, называет греческими именами: Геры Аргивской и Артемиды Этолийской.2 По свидетельству Тита Ливия (X, 2), венеты, еще во время своей независимости, имели в главном городе своем, Патавии, старинный храм, который был посвящен Юноне.

———————

1 Полибий (во II веке до Р. X.), рассказывая о завоевании галлами принадлежавших этрускам земель в северной Италии, замечает, что край, прилегающий к Адриатическому морю, занимает другое племя, весьма древнее, называемое венетами; обычаями и образом жизни они немного отличаются от кельтов, но употребляют другой язык. Гильфердинг. Древ. пер. ист. слав. II, 206 (прим.).

2 Strabo. V, 214—215.

19

Это была, вероятно, та же богиня, которую Страбон называет Герой Аргивской. На многочисленных древних надписях, найденных в Аквилее, Граде и нынешней Венеции, встречается имя бога Белена или Б едина (Belenus, Belinus), иногда являющееся в виде эпитета Аполлона (напр. Apollini Beleno). В надписях встречается иногда и имя какого-то «доброго [бога ] Б ? о н т о н а», напр. в Венеции: «bon Brontoni» (в Риме: «lovi Sancto Brontoni»), 0 том, что италийские венеты поклонялись и огню, можно заключить из жизнеописания св. Аврелиана (писанного в IX веке), где, между прочим, упоминается местность Ignis близ устья По, названная так по имени божества (in loco qui dicitur Ignis et Bajas, idem idolorumque nomine). Имя Ignis, — замечает Гильфердинг, — здесь, очевидно, заменило славянское огнь. Мы знаем, — прибавляет он, — что римляне при боготворении огня никогда не давали ему этого простого названия. Имя Bajas тот же автор сближает со словом бая (хорутан.), в смысле жребия, чары, обаяния, и видит в нем название богини того же имени, быть может соответствовавшей римской Фортуне.1

Прокопий Кесарийский (в VI в.), говорит, что славяне (без сомнения, слова его относятся к южным славянам) признают творца молнии за единого бога, владыку мира. Ему они приносили в жертву волов и других животных. Не веря в судьбу и не приписывая ей никакой власти над людьми, они, однако, при приближении смерти, в болезни или на войне, давали обет богу, как скоро он спасет их жизнь, принести жертву. Избежав опасности, обещанную жертву приносили и верили, что жизнь свою сохранили ею. Кроме того, они почитали реки и нимф и некоторых других духов (????????), которым всем они жертвовали и при том гадали о будущем.2 В славянском переводе Слова Григория Назианзина встречается вставка, которая, вероятно, относится к южным славянам: «Он реку богиню нарицает, и зверь живущ в ней, яко бога нарицая, требу творит».3 О существовании у южных славян идолов мы никаких сведений не имеем; это дает повод предполагать, что у них идолопоклонство не успело развиться. Нет даже и никаких указаний на то, чтобы они строили языческие храмы, за исключением только вышеприведенного известия Тита Ливия о старинном храме Юноны в Патавии.

———————

1 Гильфердинг. Древ. пер. ист. слав. II, 189, 227—228, 229.

2 Штритер. Изв. Виз. ист. I, 14.

3 Кепцен. Библ. л. № 7, 88.

20

Б. Западные славяне

Геродот упоминает о будинах, многочисленном народе, признаваемом Шафариком за славянских жителей Волыни и Белоруссии. В городе их Гелоне, жители которого, по мнению Геродота, были греки, находились святилища греческих богов, идолы, жертвенники и деревянные храмы. Там же каждые три года отправлялось празднество в честь бога, которого Геродот называет Дионисие м.1 Шафарик оспаривает справедливость мнения Геродота о греческом происхождении гелонцев.2 Если справедливо предположение Шафарика, что будины были народом славянского племени, то в приведенных словах Геродота мы имеем сведения о языческих идолах, жертвенниках и храмах западных славян в V веке до Р. X.

Обращаюсь к свидетельствам средневековых писателей. Козьма Пражский (в XII в.) пишет, что еще в его время чешские поселяне поклонялись, будто бы язычники, одни водам или огню, другие — рекам и деревьям или каменьям, иные горам или холмам, иные —самодельным истуканам. По словам того же писателя Тэтка, одна из дочерей Крока, научила народ обожать дриад, т. е. лесных дев. Он же упоминает о пенатах, т. е. домовых богах, принесенных Чехом и его дружиной в предназначенную им землю.3 Может быть, найденные в Кёнигсгрецком округе, в Богемии, старинные статуэтки представляют таких домовых божков древних чехов.4 В Краледворской рукописи говорится о поклонении богам в дубовой роще, на скале, «любимом местопребывании богов», о предложении богам жертвы под деревьями.5 Там же встречается сетование на врагов, которые срубили все деревья священной рощи и разбили всех богов,6 т. е. идолы богов. Последние слова могут служить некоторым подтверждением известия Козьмы Пражского о самодельных истуканах чехов. Халкондила (в XV в.) свидетельствует, что незадолго до его времени в Праге боготворили огоньисолнце.7 К солнцу взывает и автор древнечешской песни.8

———————

1 Herod. IV, 108.

2 Слав. древн. I, II, 17 и ел.

3 Cosmas. Chron. Bohem. 7, 10.

4 Изображения их см. в ст.: Hammerstein. Echte Wend. Goetz.

5 Rukop. Kraledv.: Cestmir.

6 Там же: Zaboi.

7 Срезневский. Обож. солн. 40.

8 Rukop. Kraledv.: Benes Hermanov. См. ниже ст. «Солнце».

21

О священных рощах, в которых поляки совершали жертвоприношения и отправляли языческие празднества, об озере, обитаемом духами (в Краковской области), читаем у Длугоша (XV в.). Он же свидетельствует, что поляки воздвигали богам и богиням идолы и небольшие храмы. Три разбитых идола польских богов, долгое время лежавших на полу в церкви св. Троицы в Кракове, видел еще Меховита (ум. в 1523 г.).1 Богов и богинь польских Длугош сравнивает и сопоставляет с римскими божествами: «Юпитера на своем языке называют они И е с с a» (Apellabant Jovem Jeszam [Jessam, Jessem]), говорит Длугош. От него, как от высшего бога, поляки-язычники ожидали всяких земных благ, ему воздавались, сравнительно с прочими божествами, высшие почести. Марса они называли Ляда (Martern vocabant Lyadarn), от него они испрашивали мужества и побед. Дзидзилия (Dzidzielia) соответствовала Венере, ее, как богиню брака, молили об изобилии потомства; H и я (Nya, Niia) почиталась божеством преисподней, соответствующим Плутону. Бога ясного времени они называли Погода (Pogoda), бога жизни — Ж и в ь е (Zywye), Диана именовалась поляками Дзеваной (Dzewana, Dziewanna), а Церера —Маржаной (Marzanna, Marzyana).2 Известия о польских богах Длугоша повторялись и позднейшими писателями, с некоторыми вариантами и прибавлениями, внесшими значительную неясность и запутанность в польскую мифологию. Бельский (XVI в.), кроме Иессы, Дзеваны, Дзидзилии, Нии, которым дает то же значение, как Длугош, и Маржаны, которую отождествляет с Марсом, называет еще Леля и Полеля (Lei, Polel), под именами которых некоторые, по его словам, разумели Кастора и Поллукса. «Почитали за бога и Ж и з н ь, Zywot, — говорит Бельский, — очевидно, под этим именем автор понимал божество, названное Длугошем Zywye, Погоду (ср. выше Погода у Длугоша) и Непогоду, которую звали Похвистом (Pochwistem), и ныне еще (т. е. в XVI в.) он в Мазовше называется Похвищель (Pochwisciel)».3 Стрыйковский (XVI в.) к вышепоименованным богам присовокупляет Леду (Ладу), называя ее матерью -Леля и Полеля4. Прокош называет следующие имена богов: Trzy, Potrzy (Zywie?), Ziemne, Nya, Jessa, Ladon, Marczyn, Lei, Polel. Главнейшими из них был: Trzy (Три, Трое, Трояк), истукан которого, по словам летописца, имел три головы на одной

———————

1 M. Bielski. Kron. I, 70.

2 D l u g o s z. Hist. Pol. I, I, 47—48; ?. ??, 447.

3 M. Bielskl. Kron. I, 70—71.

4 Stryikowski. Kron. Pols. I, 137.

22

шее, и Zywie, Жива, дочь его, богиня жизни. Им повиновались все прочие боги. В честь Живы был построен храм на возвышенности, названной по имени ее — Живец. К этому храму в первые дни мая стекался народ, прося богиню, которую почитал источником жизни, долгого и благополучного здравия. «В особенности же, — прибавляет летописец, — приносили ей жертвы люди, услышавшие первое пение кукушки, суеверно полагая, что им осталось жить столько лет, сколько раз повторился ее голос. Полагали, что высший владыка вселенной превращался в кукушку и предвещал им срок жизни».1 О рощах Живы упоминает Марескалк Турий.2 Ziemne, Земня (Ziemnia Dea) была богиня земли. Перед идолом ее, по словам Прокоша, ставились приношения из всякого рода хлебов во время жатвы, из всякого рода древесных плодов — во время сбора последних.3

Гораздо более ясные, подробные и обстоятельные известия имеем мы о природных святилищах, идолах и храмах балтийских славян. Природными святилищами были священные деревья и рощи, священные воды и горы. Леса, воды, также дома, по представлению народа, заселены были духами или божествами, которые почитались народом или без всякого образа, или же в виде идолов, нередко имевших фантастический вид, снабженных двумя, тремя и более головами. Истуканы же помещались или в рощах, или в горах, на площадях, или же, наконец, в особенных, с значительным искусством сооруженных храмах. «Гломуци, — пишет Титмар Мерзебургский (в XI в.), —источник, протекающий на расстоянии не более двух миль от Эльбы; он образует стоячее озеро, которое, по уверению местных жителей и многочисленных очевидцев, часто обнаруживает чудесные^ явления. Пока царствует в стране мир и спокойствие, пока земля родит плоды, названное озеро, покрытое пшеницей, овсом и желудями, наполняет радостью души стекающихся к берегам его окружных жителей. Когда же грозят ужасы войны, оно посредством крови и пепла предвещает будущее. Названный источник пользуется, вследствие того, в среде местных жителей большим уважением, чем церкви». По свидетельству того же автора, священная роща Zutibure (святой бор) пользовалась божеским почетом и полною неприкосновенностью; в стране же Силензи (Силезии) высокая гора (ныне называемая Zobtenberg), по своей высоте и свойствам, а также по совершавшемуся на ней

———————

1 Procosz. Chron. Slav. 112—113.

2 Maresch. Thurius. Annal. Henu. I, ГУ.

3 Chron. Slav. 113.

23

служению языческим богам, высоко почитались местными жителями. Титмар упоминает также об очищении моря посредством погружения в него камней, политых освященным маслом, и вливания в него святой воды — от живущих в нем демонов.1 Герборд (в XII в.) свидетельствует о находившемся в Штетине густолиственном дубе, у подножия его протекал источник, который народ считал святым и почитал с глубоким благоговением, признавая его жилищем божества; он же упоминает о находившемся в Штетине ореховом дереве необычайной красоты, посвященном божеству. В приводимой тем же автором речи Отгона, обращенной к поморянам, говорится между прочим: «Я знаю, что вы боитесь духов, обитающих в рощах».2 По словам Гельмольда, славяне почитали священные рощи и имели обыкновение приносить клятвы у деревьев, источников и камней,3 чем, разумеется, доказывается боготворение этих предметов.

Перехожу к имеющимся сведениям о личных божествах, об изображавших их истуканах и храмах, в которых истуканы эти помещались. Говоря о народных суевериях, Титмар упоминает о жертвоприношениях, предлагаемых домовым богам. Он слышал также о шесте, на вершине которого была прикреплена рука, державшая железное кольцо. Шест этот носил по селению, из дома в дом местный пастух, который, при входе в каждый дом, вместо приветствия произносил: «Бди, Генниль, бди!» Так назывался этот шест на мужицком языке; затем они начинали пировать, в убеждении, что находятся под его охраною.4 В земле редарей, по свидетельству Титмара, находился город,5 по

———————

1 Chron. I, 3; VI, 26; VII, 44, 52.

2 Herbord. Vita S. On. ?, 30; Ш, 22, 32.

3 Chron. I, 83.

4 Достойно внимания ?? обстоятельство, что в Староградском гербе, вошедшем, со временем, в Состав Мекленбургского герба, встречается рука, держащая кольцо. Renizmann. Num. Wappenb. Taf. 12: №№ 80, 95; Taf. 27: №№ 136, 137, 143—146.-Siebmacher. N. vollst. Wappenb. I, 34.

5 Считаю нелишним дать здесь место небольшой заметке о городах древних славян: «Все народонаселение области, — говорит Макушев, — сосредоточивалось в деревнях и селах; центром же административным и религиозным был город. Город, в противоположность деревне, означал огороженное и укрепленное место. Города были деревянные (срубить город) и земляные (сметать город). Не имея постоянного народонаселения, города служили для окрестных жителей надежным убежищем в случае неприятельского нашествия. Сюда сходились также для поклонения и жертвоприношения богам, равно как и для общественных дел. От того в городе не было других построек, кроме храма (в тех местах, где вообще сооружались храмы) и княжеского двора. В особых пригородах жило торговое сословие. Впоследствии же пригороды слились в одно с городом: таким образом

24

имени Ридигост (Riedigost — Ретра), треугольной формы, снабженный тремя воротами, и со всех сторон окруженный тщательно сберегаемой местными жителями священной рощей. Двое из этих ворот доступны были каждому, кто желал войти в город, третьи же, расположенные на восточной стороне, обращены были к морю, представлявшему страшное зрелище. У этих ворот находилось искусно построенное из дерева святилище, покоившееся, вместо фундамента, на рогах зверей. Наружные стены храма украшены были чудесной резьбой, представлявшей изображения различных богов и богинь; внутри же храма стояли истуканы богов, страшные на вид, так как они были снабжены полным вооружением и одеты в шлемы и латы. На подножии каждого истукана было написано его имя. Главнейший из богов, по имени Сварожич (Zuarasici), пользовался, по словам летописца, между всеми язычниками особенным обожанием и уважением. Здесь же находились и знамена, которые выносились из храма только в крайнем случае, когда народ отправлялся в битву, — несли их пешие воины.1 Тщательный присмотр за всем этим поручаем был особенным, поставленным местными жителями, жрецам. Сколько было в стране областей, — продолжает Титмар, — столько было и храмов и кумиров; но между всеми Ретрский храм пользовался предпочтительным уважением.2 Адам Бременский, писавший свою историю Гамбургской церкви около полустолетия позже летописи Титмара, также упоминает о Ретрском святилище. Город их (редарей), пишет он, была знаменитая Ретра, средоточие языческого богослужения, где воздвигнут большой храм в честь демонов, между которыми первое место занимает Редигаст (Redigast). Истукан его сделан из золота (вероятно, украшен или покрыт золотом), а ложе — из пурпурной ткани. Самый город имеет девять ворот, со всех сторон окружен глубоким озером, через которое перекинут деревянный мост; проходить по этому мосту разрешалось

———————

произошли торговые города... Города у балтийских славян постоянно сохраняли свой древний характер, служа сборным местом для сельского народа. Значение их религиозное и административное. Даже там, где была развита обширная торговля, город оставался незастроенной крепостью, а около него лепились пригороды и слободы, населенные купцами и промышленниками. Города укреплялись деревянными стенами или земляным валом». Сказ. иностр. 112, 116.

1 На этих знаменах, по крайней мере в некоторых случаях, были написаны изображения богов. Так, по словам Титмара, на знаменах лютичей была изображена какая-то богиня (Chron. Vil, 47). В другом месте тот же автор говорит, что лютичи, идя войной, следовали за богами, им предшествовавшими (Chron. VI, 16.). Это, разумеется, следует понимать в том смысле, что впереди войска несли военные знамена или значки с изображениями на них богов.

2 Chron. VI, 17, 18; ??, 50.

25

каждому, кто желал принести жертву или вопросить оракула.1 Гельмольд (в XII в.) повторяет, относительно Ретрского храма и главного идола его, называемого им Радигастом, слова Адама Бременского, прибавляя от себя, что храм этот пользовался чрезвычайным уважением и почестями со стороны всех славян (разумеется, балтийских), вследствие оракула названного бога. Радигаста Гельмольд называет также богом бодричей. Славяне, по свидетельству Гельмольда, признавали еще различных богов, которым принадлежали пашни и леса, печали и радости. Виды идолопоклонства у славян были многоразличны, так как и самые верования их были неодинаковы. Некоторые ставили фантастические идолы свои во храмы, таков был, напр., истукан богини Подаги в Плуне; иные боги, как напр. ? ? о в е в Старограде, населяли леса и рощи; многие боги изображались с двумя, тремя и более головами. В отдельных же странах славянских земель специально почитались местные божества, каковы, напр., кроме Радигаста у редерян и бодричей, ? ? о в е в земле Староградской (Aldenburg), Сива у полабан; но самым большим почетом пользовался Святовит в Арконе, на острове Руяне, славившийся своим оракулом. В сравнении со Святовитом, все прочие боги признавались лишь полубогами; Святовит же считался богом богов. В честь его ежегодно закапался христианин; в пользу его храма ежегодно присылались дары и денежные приношения из всех славянских (балтийских) земель. Даже приезжие купцы обязаны были, прежде чем приступить к совершению продаж или покупок, принести Святовиту в жертву часть драгоценнейшего своего товара. По свидетельству того же автора, славяне верили, что всякое счастье исходит от доброго, а всякое несчастье—от злого бога; поэтому они называли последнего Чернобогом. Гельмольд, в качестве очевидца, в следующих выражениях описывает Староградское святилище: «Там, между старыми деревьями, увидели мы священные дубы, которые были посвящены богу того края, ? ? о в е. Они окружены были двором и деревянной, тщательно отделанной оградой с двумя воротами. Кроме пенатов (домовых богов) и идолов, которыми

———————

1 Adam Brem. Hist. ecel. II, 18. Здесь речь идет, очевидно, о том же истукане, который Титмаром назван Сварожичем. Может быть, это последнее имя было только эпитетом Редигаста, именем которого Титмар называет, как мы видели выше, самый город Ретру. Позднейшие писатели упоминают о Редигасте, имя же Сварожича более не встречается у западных летописцев. Вообще, и в описаниях города Ретры у Титмара и Адама находим разногласия, может быть, впрочем, обусловленные некоторыми перестройками города в течение полустолетия, разделявшего обоих названных писателей.

26

переполнена была вся страна, это место было святилищем для целого края, имело своего жреца, свои праздники и разные обряды при жертвоприношениях. Сюда после праздника сходился народ на суд, со жрецом и князем. Вход во двор запрещен был всякому, кроме жреца и тех, кто желал приносить жертвы, или кто, угрожаемый опасностью смерти, искал тут убежища».1 — Подробное описание идола Святовита и знаменитого Арконского храма, в котором идол этот помещался, оставил нам очевидец разрушения этого храма, Саксон Грамматик (ум. 1204 г.). «Город Аркона, — пишет он, — лежит на вершине высокой скалы; с севера, востока и юга огражден природною защитою,.. с западной стороны защищает его высокая насыпь в 50 локтей... Посреди города лежит открытая площадь, на которой возвышается деревянный храм, прекрасной работы, но почтенный не столько по великолепию зодчества, сколько по величию бога, которому здесь воздвигнут был кумир. Вся внешняя сторона здания блистала искусно сделанными барельефами различных фигур, но безобразно и грубо раскрашенными. Только один вход был во внутренность храма, окруженного двойною оградою: внешняя ограда состояла из толстой стены с красною кровлею; внутренняя — из четырех крепких колонн, которые, не соединяясь твердою стеною, увешаны были коврами, достигавшими до земли, и примыкали к внешней ограде лишь немногими арками и кровлею. В самом храме стоял большой, превосходивший рост человеческий, кумир, с четырьмя головами, на стольких же шеях, из которых две выходили к груди и две к хребту, но так, что из обеих передних и обеих задних голов одна смотрела направо, а другая налево; волосы и борода были подстрижены коротко; и в этом, казалось, художник соображался с обыкновением руян. В правой руке кумир держал рог из различных металлов, который каждый год обыкновенно наполнялся вином из рук жреца, для гадания о плодородии следующего года; левая рука, которою кумир опирался в бок, подобилась луку. Верхняя одежда спускалась до берцов, которые составлены были из различных сортов дерев и так искусно были соединены с коленями, что только при точном рассматривании можно было различать фуги. Ноги стояли наравне с землею, их фундамент сделан был под полом. В небольшом отдалении видны были узда и седло кумира с другими принадлежностями; рассматривающего более всего поражал меч огромной величины, ко-

———————

1 HelmоId. Chron. I, 2, 6, 21, 52, 83; П, 12. Здесь и ниже, приводя переводы текстов иностранных писателей, я позволил себе пользоваться, в некоторых случаях, переводами соответствующих отрывков, встречающихся в сочинениях Касторского, Котляревского, Срезневского, Макушева, Гаркави, Афанасьева и др.

27

торого ножны и черен, кроме красивых резных форм, отличались прекрасною серебряною отделкою... Для содержания кумира каждый житель острова обоих полов вносил монету. Ему также отдавали третью часть добычи и хищения, веря, что его защита дарует успех; кроме того, в его распоряжении были триста лошадей и столько же всадников, которые все, добываемое ими насилием или хитростью, вручали верховному жрецу; отсюда приготовлялись различные украшения храма; прочее сохранялось в сундуках под замками; в них, кроме огромного количества золота, лежало много пурпурных одежд, но от ветхости гнилых и худых. Можно было видеть здесь и множество общественных и частных даров, жертвованных благочестивыми обетами требующих помощи, потому что этому кумиру давала дань вся Славянская земля. Даже соседние государи посылали ему подарки с благоговением: между прочими, король Датский Свенон, для умилостивления его, принес в дар чашу искуснейшей отделки... Э т о т бог имел также храмы в очень многих других местах, управляемые жрецами меньшей важности. Кроме того, при нем был конь, совершенно белый, у которого выдернуть волос из гривы или хвоста почиталось нечестием. Только верховный жрец мог его кормить и на нем ездить, чтобы обыкновенная езда не унизила божественного животного. Верили, что на этом коне Святовит ведет войну против врагов своего святилища; это следовало из того, что конь, ночью стоявший в стойле, часто утром был покрыт пеною и грязью, как будто он воротился из дальней дороги». Святовит имел свои боевые значки (Signa) или знамена. Главнейшее из них называлось Станица (Stanicia). «Оно было, —говорит Саксон, —отлично по величине и цвету и почитаемо народом руянским почти столько, сколько величие всех богов. Нося его перед собою, они считали себя вправе грабить все человеческое и божеское, и все считали себе позволенным. С ним они могли опустошать города, разрушать алтари, неправое делать правым, всех пенатов руяиских разрушать и сжигать, — и власть этого небольшого куска полотна была сильнее власти княжеской». К числу боевых значков принадлежали и орлы, вероятно, резные. В другом городе острова Руяны — Коренице, по свидетельству Саксона, было три храма, из которых в одном стоял громадных размеров истукан бога Руиевита, о семи лицах: семь мечей в ножнах было привязано к его боку на одном поясе, а восьмой, вынутый из ножен, идол держал наголо в правой руке, и был он крепко прибит к ней гвоздем. В другом храме находился идол Поревита, о пяти головах, и в третьем—идол Поренута о четырех лицах, а пятое лицо было на груди. Саксон описывает только первый из этих храмов: «Город Кореница, — пишет он, —

28

окружен со всех сторон болотом, сквозь которое проложен только один ход. Необитаемый во время мира, он был полон жилищ (во время Датской войны) до такой степени, что камень, пущенный в город, не упал бы на голую землю. Он знаменит прекрасными зданиями трех славных храмов. Главное капище (majus fanum) находилось посреди передней части храма, которая, так же как и капище, не имея стен, завешано было пурпуровою тканью, так что кровля лежала на одних колоннах. Когда сорваны были оба покрова, то дубовый идол Руиевита безобразно раскрылся со всех сторон».1 Книтлинг-сага, давая кореницким идолам названия Ринвита, Турупида и Пурувита, упоминает еще о двух руянских идолах — ? и з а мара и Черноглава, и, называя последнего богом побед, говорит, что он изображался с серебренными усами.2

Интересные и подробные сведения об идолах и храмах поморян находим в жизнеописаниях Отгона Бамбергского. Важнейшим в Поморском крае богом был Триглав, истуканы которого находились в Штетине, Волыни (или Юлине) и других местах. В Волыни, кроме того, народ почитал, как великую святыню, огромной величины столб, с воткнутым в него копьем, посвященный, по преданию, Юлию Цезарю и потому именовавшийся Юл ом. Тут же, по свидетельству Эбона, на открытой площади стояли большие и малые идолы, которых автор, однако, не называет специальными именами. В Волегасте и Гавельберге боготворили Геровита или Я ? о в и т а. Идолы (также не названные), стоявшие в Гостькове (Chozegowa, Gozgaugia), во храме, по словам Эбона, были изваяны с невероятным изяществом и отличались столь удивительной величиной, что, при разрушении этого святилища, несколько пар быков едва могли сдвинуть их с места. О штетинском истукане Триглава узнаем из слов Эбона и Герборда, что это был идол с тремя головами на одном туловище. Золотая повязка закрывала очи и уста его. Он стоял на высшем из трех холмов, на которых построен город, в главном из четырех священных зданий (контин, см. стр. 30). Подобно Святовиту Арконскому, Триглав был воин-наездник, одним из атрибутов его святилища был огромный вороной конь, который, как конь Святовита, считался столь священным, что никто не осмеливался сесть на него: круглый год он стоял без всякого употребления, смотрел же за ним внимательно один из четырех храмовых жрецов. Изображение Триглава в Волыни, сделанное из золота, вероятно, было не особенно больших

———————

1 Saxo. Hist. Dan. 826, 830—831, 842—843.

2 Срезневский. Яз. богосл. 53.

29

размеров, так как при разорении Отгоном языческих святилищ и идолов в названном городе, жрецам удалось унести истукан своего Триглава и спрятать его в дуплистом пне дерева. В здании, ще пень этот скрывался, на стене висело седло Триглава, по словам Эбона, очень ветхое и негодное ни к какому употреблению. Из этого заключаем, что и волынский Триглав был воином-наездником, как и штетинский. —О Яровите узнаем из рассказа Эбона, что в Гавельберге, в честь этого бога, в середине апреля, отправлялось торжество, причем город отовсюду был окружен знаменами. Это последнее обстоятельство указывает на воинственный характер Яровита. О Яровите, почитавшемся в Волегасте, читаем у Герборда, что в святилище этого бога, на стене, висел огромной величины щит, обтянутый золотом и искуснейшей работы; никому из смертных не дозволено было прикасаться к нему в обыкновенное время, ибо язычники соединяли с этим какое-то религиозное предзнаменование; щит был посвящен богу Яровиту, «по-латыни называемому Марсом» — прибавляет Герборд — и только в военное время мог быть тронут с места. Тогда его несли впереди войска и верили, что через это останутся победителями в битвах. Яровит имел, впрочем, в Волегасте еще и другое значение: он является здесь и как божество весеннего плодородия и изобилия вообще. В таком смысле Яровит охарактеризован в речи жреца его, который от имени своего бога обратился к встреченному им в лесу крестьянину: «Я бог твой, — произнес жрец, — я тот, который одевает поля муравою и листвием леса; в моей власти плоды нив и дерев, приплод стад и все, что служит в пользу человека: все это даю чтущим меня и отнимаю от отвергающих меня». О священных зданиях поморян свидетельствует Герборд: «В городе Штетине находились четыре здания, называемые континами,1—пишет он,—Одна из них, главнейшая, была построена с удивительной отделкой и искусством: внутри и снаружи, по стенам ее находились резные выдающиеся изображения людей, птиц и зверей, представленные столь естественно и верно, что, казалось, они дышат и живут; но, что редко встречается, краски наружных изображений отличались особою прочностью: ни снег, ни дождь не могли потемнить или смыть их; таково было искусство живописцев! В это здание, по старому обычаю предков, приносилась законом определенная десятина награбленных богатств,

———————

1 Название храма или вообще священного здания: Contina несомненно находится в связи со словами: ?(??)? (болг.), кут (серб.), kot (словин.), kaut (чеш.), kat (польск.) -угол, кут (русск.) -задний угол в избе, K(iti)iu,a (болгар.), kyha (сербск.) -дом, куща (русск.) -намет, шатер. Ср. старослав. к(Д'1)тина, польск. kaciua. Срезневский. Яз. богосл. 39, прим. 3.

30

оружия врагов и всякой добычи, приобретенной в морских или сухопутных боях; здесь сберегались золотые и серебряные сосуды и чаши, которые в праздничные дни выносились как будто из святилища, и знатные и сильные люди гадали, пировали и пили из них. В честь и украшение богов, в главной контине сохранялись также огромные рога туров, украшенные позолотой и драгоценными каменьями и пригодные для питья, рога, приспособленные к музыке, кинжалы, ножи и всякая драгоценная утварь, редкая и прекрасная на вид. Три другие контины менее уважались и менее были украшены; внутри их кругом расставлены были скамьи и столы, потому что тут происходили совещания и сходки граждан: в определенные дни и часы они собирались затем, чтобы пить, играть или рассуждать о своих делах. В городе Гостькове находился храм, отличавшийся, по словам Эбона и Герборда, своей величиной, искусной отделкой и великолепием. На постройку его жители' истратили триста талантов и гордились им, так как он составлял замечательное украшение города».1

Кроме приведенных, более обстоятельных, сведений об идолах и храмах балтийских славян, встречаются еще отрывочные упоминания о них у разных писателей. Так, Видукинд (в Х в.) говорит о медном идоле Сатурна, находившемся в одном из городов Вагрии.2 В окружных посланиях полабских епископов 1110 года упоминается бог Припег(к?)ала, которого сравнивают с богом плодородия Приапом: «Pripegala, ut ajunt, Priapus et Beelphegor impudicus».3 06 идолах в городе Колобреге говорит Титмар.4 О храме и идоле бодричей в Ростоке говорит Саксон Грамматик, о другом оботритском храме •с идолами, находившемся близ города Мальхова, и его разрушении крестоносцами упоминает хронограф Саксон (под 1148 г.). Эбон говорит о храме в земле лютичей, Пулкава — о храме и треглавом идоле браниборском, Герберт — о множестве идолов браниборских,5 наконец, имеем свидетельство о том, что богиня полабан, Сива, почиталась именно близ нынешнего мекленбургского города Варена (Westphalen. Mon. ined. IV.) 6

———————

1 Котляревский. Сказ. об Отт. 23, 47, 49, 52, 53, 60, 61, 64, 73, 74, 75.

2 См. у Макушева. Сказ. иностр. 81.

3 Zeuss. D. Deutsch. 38.

4 Chron. VII, 52.

5 Срезневский. Яз. богосл. 42, 52.

6 Hammerstein. Echte Wend. Goetz. 178.—К этой статье приложены маленькие изображения божков, найденных в разных местах, некогда заселенных балтийскими славянами, а именно: в Вагрии, Штральзунде, Верхней Лужице и Ней-Стрелице. Все они, по характеру и одеянию своему, очень похожи друг на друга. Ушки и выступы на некоторых из них свидетельствуют о том, что идолы эти прикреплялись к чему-то. Это были, вероятно, пенаты, т. е. домовые божки, о почитании которых, как мы видели выше, неоднократно упоминается летописцами балтийскими, и в таком случае они, вероятно, прикреплялись к стенам комнат; может быть, они насаживались на шесты и служили боевыми значками, о которых пишет Титмар.

31

Не могу не упомянуть и о фантастическом, но не лишенном интереса описании идолов и священных зданий славян (вероятно, балтийских), нашедшем место в сочинении «Золотые луга» мусульманского писателя ? века Аль-Масуди, по свидетельству которого славяне в то время частью исповедывали христианство, частью же были язычниками и солнцепоклонниками. «В славянских краях, — пишет названный автор далее, — были здания, почитаемые ими. Между другими было у них одно здание на горе, о которой писали философы, что она одна из самых высоких гор в мире. Об этом здании существует рассказ о качестве его постройки, о расположении разнородных его камней и различных их цветах, об отверстиях, сделанных в верхней его части, о том, что построено в этих отверстиях для наблюдения над восходом солнца (или: о том, как солнце восходит в этих отверстиях), отяоложенных туда драгоценных камнях и знаках, отмеченных в нем, которые указывают на будущие события и предостерегают от происшествий пред их осуществлением, о раздающихся в верхней его части звуках и о том, что постигает их при слушании этих звуков (или: о действии впечатлении ], производимом этими звуками на слушателей). Другое здание было построено одним из их царей на черной горе; его (или: ее, т. е. гору) окружают чудесные воды, разноцветные и разновидные, известные своей пользой (своими целительными свойствами).1 В нем они имели большого идола в образе человека (или: Сатурна), представленного в виде старика с палкою в руке, которою он двигает кости мертвецов из могил. Под правой его ногой находятся изображения разнородных муравьев, а под левой — изображения пречерных воронов, черных крыльев и других, также изображения странных хабашцев и занджцев (абиссинцев и зангебарцев). Еще

———————

1 Близ истока реки Гаволи (Havel), в герцогстве Мекленбургском, на берегу Дамбекского озера, действительно находилось языческое святилище в Черном городе (Castrum Czarnitz). Город этот упоминается в дарственной грамоте XIII в. Beyer. D. I andw. d. Redar. 107. — Кроме того, ныне известна Черная гора (Czarna Gora) в восточных лесных Карпатах, у верховьев рек Тиссы, Прута и Черемоша. Головацкий. Геогр. слов. 349. (Ср. выше (стр. 21) о храмах Геродотовых будинов, которых Шафарик признает за славянских жителей Волыни и Белоруссии. Czarna Gora лежит несколько западнее нынешней Волынской губернии). Может быть, упоминаемое Масуди священное здание славян находилось в вышеназванном «Черном городе», или на «Черной горе» в Карпатах.

32

другое здание имели они на горе, окруженное (или: окруженной) морским рукавом; оно было построено из красного коралла и зеленого смарагда. В его середине находится большой купол, под которым находится идол, коего члены сделаны из драгоценных камней четырех родов: зеленого хризолита, красного яхонта, желтого сердолика (или: агата) и белого хрусталя; голова же его из червонного золота. Напротив его находится другой идол в образе девицы, которая приносит ему жертвы и ладан (или: ему приносили жертвы и ладан [по Шармуа: и просо]). Это здание (т.е. его сооружение) приписывают какому-то мудрецу, бывшему у них в древнее время».1

Фантастический, баснословный характер свидетельства Аль-Масуди, по мнению Срезневского, объясняется тем, что арабы, слыша о богатствах, хранившихся в славянских языческих храмах, в своих преданиях могли рисовать себе эти храмы иначе и впадать в преувеличения, сообразно своим местным понятиям. Срезневский склонен приписать храмы, о которых рассказывает Аль-Масуди, славянам восточным или северо-западным, ввиду известных нам сношений их с арабами, тем более что о храмах юго-западных славян ни в пределах Византийской Империи, ни за ними к Карпатам и Альпам, нет никаких определенных сведений (Срезневский, очевидно, не имел здесь в виду венетов италийских), как нет сведений и об их идолослужении.2

———————

1 Гаркави. Сказ. мусульм. 125, 139—140.

2 Яз. Богосл. 38. — Маку ш ев, между прочим, так выражается о приведенном свидетельстве Масуди: «Сравнивая описания Масуди и немецких летописцев, мы должны согласиться, что в существенном они сходны: все три храма, по показанию Масуди, были пострены на горе, и кроме того, один из них, при море. Что славяне любили строить свои храмы на возвышении и у моря или озера, свидетельствуют Титмар, Адам Бременский, Гельмольд, Саксон Грамматик, Сефрид и другие. Славянские храмы отличались великолепием и искусством... В храмах ставили изображения богов»... Существующее у балтийских славян поклонение идолу, которого называли Сатурном, подтверждается свидетельством Видукинда. В описании Масуди, по мнению Макушева, остаются необъяснимыми и потому сомнительными следующие места: 1) известие об отверстиях, вделанных в крыше первого из вышеописанных храмов, для наблюдения за восходом солнца, 2) о звуках, исходящих из вершины этого здания, и 3) об изображениях абиссинцев и эфиопов во втором храме. Сказ. иностр. 98—99. — Попытка к объяснению 1-го и 3-го из этих пунктов, а также вообще характера и значения идола Сатурна, сделана мною ниже. (См. стат.: «Звезды и Зори и т. д.», «Чернобог».)

33

В. Восточные славяне

В летописях, церковных уставах и в особенности в поучениях духовных лиц нередко встречаются указания на божества, которым русский народ поклонялся в язычестве; во многих местах почитание языческих божеств сохранялось в народе в течение еще нескольких столетий после принятия им христианской веры, и следы этого поклонения далеко не исчезли еще и в наше время. Наиболее распространено было, очевидно, поклонение стихийным божествам, явлениям природы, а именно: светилам небесным, огню и воде, земле, камням и горам, деревьям и рощам (и живущим в них духам). Константин Багрянородный (в ? в.) рассказывает, что «россы (на пути в Царьград в 949 г.) у весьма великого дуба приносили в жертву живых птиц».1 В церковном уставе, приписываемом Владимиру Святому, запрещалось молиться под «овином (т. е. огню), или в рощеньи, или у воды».2 «И огневе молятсь, зовуще его Сварожичем... молятсь огневе под овином», — говорится в Слове Христолюбца (по списку XIV в.) .3 В «Слове о том, како первое погани суще языци кланялися идолом», приписываемом св. Григорию (по списку XIV в.), огонь также называется Сварожичем: «и огневи сварожици молятся». В слове, точно так же озаглавленном (по списку XIV же века), но приписываемом св. Иоанну Златоустому, читаем: «инеми (куры) в водах потопляеми суть, а друзии к кладязем приходяще молятсь и в воду мечтоть велеару жертву приносяще; а друзии огневи и камению и рекам, и источником, и берегыням, и в дрова, нетокможе преже в поганьстве; но мнози и ныне то творят... и черес огнь скачтоть, мнящесь крестяны, а поганьская дела творять».4 «И еже жроуть (т. е. приносят жертву) бесом и болотом и колодязем», — писал в послании своем митрополит Иоанн Русский (в XII в.).5 «Уже бо не нарекуются Богом стихиа, ни солнце, ни огнь, ни источници, ни древеса», — говорит Кирилл Туровский.6 «Людие же тогда... тмою идолобесия помрачены суще, жертвы богомерзкия богом своим приношаху, и озером и кладязем и рощениям и проч.», — говорится в Густинской летописи.7 В слове св. Кирилла «о злых

———————

1 Штритер. Изв. Виз. ист. III, 39.

2 Голубинский. Ист. р. церк. I, 533.

3 Буслаев. Ист. христ. 519, 522.

4 Тихонравов. Лет. р. Лит. IV. 3: 99, 108.

5 Рус. Достоп. I, 94.

6 Калайдович. Пам. XII в. 19.

7 П. С. Р. Л. II, 234. -Ср. там же: V, 84.

34

дусех» (по списку XV в.) читаем: «Не нарицайте себе Бога на земли, ни в реках, ни в студенцах, ни в птицах, ни на воздуси, ни в солнце, ни в луне, ни в камении».1 Еще в XVI столетии Макарий, архиепископ Новгородский и Псковской, писал Иоанну Грозному, что, хотя «скверныя молбища идольские» и были разорены в Русской земле при крещении народа Владимиром Святым, однако в Чуде, Ижоре, Карели иво многих русских местах (именно в окрестностях Новгорода, на всем протяжении от реки Наровы до Невы, по Неве и около Ладожского озера) до сего времени (он писал в 1534 г.) «обычая держахуся от древних прародителей. Суть же скверные молбища их лес и камение, и реки и блата, источники и горы и холмы, солнце и месяц и звезды, и озера и проста рещи всей твари поклоняхуся ако Богу, и чтяху и жертву приношаху кровную бесом волы и овцы, и всяк скот и птицы».2 Большим уважением пользовались (нередко это встречается и в наше время) небесные светила. Кроме приведенных на предыдущей странице свидетельств о поклонении, между прочими божествами, и светилам, укажу еще на следующие: в апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» (XII и XIII в.) читаем: «Они все богы прозваша: слнце и месяц, землю и воду, звери и гады»;3 «аще кто целует месяц, да будет проклят», — сказано в «Заповеди» Георгия Митрополита;4 «начаша жрети молнии и грому, и солнпю и луне», «лупе же ли поклонятися лучто мерькнущему (т. е. солнцу), нижь лучто безсмертному и богу створенну, а не Богу все створшу» 5 — такие и подобные им выражения неоднократно встречаются в поучениях духовных лиц, восстававших против сохранявшихся в народе остатков языческого поклонения явлениям природы. Солнце в Ипатьевской летописи называется сыном Сварога (следовательно, одним именем с огнем — Сварожичем), оно же именуется и Дажьбогом: «Солнце царь, сын Сварогов, еже есть Дажьбог».6

Нельзя не упомянуть еще о свидетельствах средневековых мусульманских писателей о почитании славянами (вероятно, восточными или балтийскими) солнца, небесных светил и огня. Ибраим-бен-Весиф Шах (ок. 1200 г.) в сочинении своем «Великая книга чудес» говорит, что некоторые славяне исповедуют христианскую

38

———————

1 Москвит. 1844. I, 243.

2 П. С. Р. Л. V, 73.

3 Костомаров. Пам. стар. р. лит. Ш, 118.

4 Голубинский. Ист. р. церк. I, 521.

5 Тихонравов. Лет. р. лит. ГУ, 3: 107—108—Срезневский. Обож. солн.

6 П. С. Р. Л. П. 5.

35

веру, другие же — язычники и поклоняются солнцу. По словам того же писателя, один из славянских народов, живущий между славянами и франками, исповедует христианство и поклоняется небесным светилам. Захария Казвини (1275 г.) рассказывает, что некоторые из славян поклоняются огню. То же самое утверждает и Хукр-Улла-бен-Хебаб (1456 г.).1

Народ поклонялся вышеназванным предметам преимущественно как явлениям природы, но в то же время некоторые из этих явлений в воображении народном воплощались в образы личных богов и богинь, в честь которых воздвигались местами даже идолы. Таковы были истуканы, стоявшие в Киеве, Новгороде, Ростове, также, вероятно, близ Владимира и в других местах. О киевских идолах неоднократно упоминает Нестор. Описывая заключение договора Игоря с греками (в 945 г.), летописец говорит, что христиане должны были клясться церковью св. Ильи и предлежащим честным крестом, «а некрещеная Русь пологають щиты своя и мече свои наги, обруче свое и прочая оружья, да клянутся о всем, яже суть написана на харатьи», в случае же преступления присяги «ли хрестеян, или нехрестеян... да будет клят от Бога и от Перуна. Приде (Игорь) на холм, где стояше Перу и, покладоша оружье свое, и щиты и золото, и ходи Игорь роте и люди его, елико поганых Руси; а хрестеяную Русь водиша роте в церкви святаго Ильи». Под 980 г. Нестор пишет: «И нача княжити Володимер в Киеве и постави кумиры на холму вне двора теремного: Перуна древяна, а главу его сребрену, а ус злат,2 иХрса, Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь. Жряху им, наричтоще я богы, привожаху сыны свои и дщери, и жряху бесом, оскверняху землю теребами своими, и осквернися кровьми земля Руска и холм от». После же крещения своего Владимир (в 988 г.) приказал «кумиры испроврещи, овы осечи, а другие огневи предати. Перуна же повеле привязати коневи к хвосту и влещи с горы по Боричеву на Ручай, 12 мужа пристави тети (бити) жезльем. влекому же ему по Ручаю к Днепру, плакахуся его невернии людье, еще бо не бяху прияли святаго крещенья; и привлекше, вринуша и в Днепр... изверже и ветр на рене, и оттоле прослу Перуняна

———————

1 Charmoy. Rel. de Mas. 325, 340, 367.

2 По свидетельству Густинской летописи, «Перконос, си есть Перун, бяше у них (русских) старейший бог, создан на подобие человече, ему же в руках бяше камень многоценный аки огнь, ему же яко Богу жертву приношаху и огнь неугасающий з дубового древия непрестанно поляху». П. С. Р. Л. П, 257. Паление неугасающего огня было, кажется, в обычае только у литовцев. Нестор, по крайней мере, о таком обычае у русских умалчивает.

36

рень, яко же и до сего дне словеть».1 В житии св. Владимира, составленном монахом Иаковом (XI в.), под заглавием «Память и похвала Владимиру» (по списку XVI в.), читаем: «Поганьскыя богы, начежь и бесы, Перуна и Хорса и ины многы попра, и с круши идолы и отверхе всю безбожную лесть».2 В числе вышепоименованных богов не находим Волоса, одного из важнейших богов русских. Это произошло, вероятно, по ошибке, так как Волос несомненно был известен в Киеве, о чем свидетельствует договор Святослава с греками (в 971 г.), в котором встречаем выражение: «да имеем клятву от Бога, в его же веруем, в Перуна и в Волоса скотья бога».3 В «Житии блаженаго Володимера» неизвестного автора (по списку XVI в.), к сведениям, почерпнутым из Несторовой летописи, прибавлено: «и Волоса идола, его же именоваху скотья бога, повеле в Почайну вврещи».4 — Относительно Новгорода Нестор сообщает под 980 г.: «Пришед Добрыня Ноугороду, постави кумира над рекою Волховом, и жряху ему людье Ноугородстии аки Богу». Что кумир этот был, вероятно, истукан Перуна, можно судить по словам Софийской летописи, в которой под 991 г. читаем о его низвержении: «И прииде к Ноугороду архиепискуп Яким, и требища разори, и Перуна посече и повеле вврещи в Волхов. И повязавше ужи, влечахуть и по калу, биюще жезлием и пихающе. и вринуша его в Волхов... иде Пидьблянин рано на реку... али Перун приплы к берви, и отрину и шестом: „ты, рече, Перунище (или: Перушице), до сыти еси ел и пил, а ныниче поплови прочь"».5 Воспоминание о Перуне сохранилось в названии Перыньского монастыря в Новгороде. Барон Герберштейн пишет, что Перун стоял на том месте, где находится монастырь Перунский.6 Волос был несомненно также известен в Новгороде, — на это указывает древнее название одной из новгородских улиц Волосовою; на ней, по преданию, стоял кумир Волосов, а впоследствии воздвигнута была церковь св. В л а с и я,7 покровителя скота, как известно, заменившего собою в христианстве языческого Волоса. Были в Новгороде и

———————

1 П. С. Р. Л. I, 22—23, 34, 50.

2 Голубинский. Ист. р. церк. I, 209.

3 П. С. Р. Л. I, 31.

4 Голубинский. Ист. р. церк. 200. — Почайна — ныне маленькая речка, текущая вне города Киева, к северу, и впадающая в Днепр. Карамзин. Ист. Гос. Рос. I, прим. 383.

5 П. С. Р. Л. I, 34; V, 121. -Ср. там же: IX, 64, 65.

6 Карамзин. Ист. Гос. Рос. I, прим. 463.

7 Погодин. Древ. р. ист. П, 637.—Ср. также Карамзин. Ист. Гос. Рос. П, прим. 414.

37

монастырь Болотов, и церковь Богоматери на Болотове.1— Исайя Чудотворец (в XI в.), по словам патерика Киевского, разорял языческие кашица в Ростовской области. «Где же идолы обретает, вся огню предаваше», — говорится в житии этого святого, относимом к XIII в.2 В Ростове же, по преданию, находился идол Белеса, который сокрушен был св. Авраамием Ростовским (в XII в.):3 «Видев же преподобный (Авраамий) прелесть идольскую соущу (в Ростове), — читаем в повести о водворении христианства в Ростове (XVII в.), —не оубо бе еще прияша святое крещение, но чтодескый (или: чтодскый) конец поклоняшеся идолу камену». Авраамий встречает старца, который спрашивает его: «Что ради скорбя седиши близ страстного сего идола В елее а». Далее читаем, что Иоанн Богослов вручил Авраамию трость, с которою «прииде (Авраамий) к идолу без возбранения, и избоде его тростию во имя Иоанна Богослова» (в другом списке прибавлено: «И абие идол Велеса в прах бысть окаянный»).4—Во владимирских преданиях, по словам Буслаева, сохранилась память оВолосе.в наименовании стоявшего на возвышенности, над рекою Каличкою, Волосова Никольского монастыря, ныне упраздненного (в 16 верстах от Владимира). По преданию, сохранившемуся в народе, Николаевский монастырь воздвигнут был на месте уничтоженного языческого капища, посвященного богу Волосу.5

Арабский писатель начала ? века, Ибн-Фадлан, оставил интересное описание поклонения русов идолам. Хотя вопрос о том, кто именно были эти русы — норманы или славяне, еще не решен, но, ввиду того, что многие исследователи русской старины склонны видеть в них русских славян, приведу здесь рассказ названного писателя. Речь идет о русах — купцах, приезжавших и располагавшихся со своими товарами на берегу реки Итиля, т. е. Волги. «Во время прибытия их судов к якорному месту, — говорит ИбнФадлан, — каждый из них выходит, имея с собою хлеб, мясо, молоко, лук и горячий напиток, подходит к высокому вставленному столбу, имеющему лицо, похожее на человеческое, а кругом его малые изображения, позади этих изображений вставлены в землю высокие столбы. Он же подходит к большому изображению, простирается пред ним и говорит: „О господине! я пришел издалека, со мной девушек — столько и столько-то голов,

———————

1 Карамзин. Ист. Гос. Рос. V, прим. 107, 137.

2 Там же. I, прим. 225. —M а к арий. Ист. р. церк. П, 29., пр. 60.

3 Карамзин. Ист. Гос. Рос. I, прим. 463.

4 Костомаров. Пам. стар. р. лит. I, 221—222, 225.

5 Мест. сказ. 8—9.·

38

соболей—столько и столько-то шкур",—пока не упоминает все, что он привез с собой из своего товара. Затем говорит: „Этот подарок принес я тебе", —и оставляет принесенное им перед столбом, говоря: „Желаю, чтобы ты мне доставил купца с динарами и диргемами, который купил бы у меня все, что желаю (продать) и не прекословил бы мне во всем, что я ему ни скажу (не торговался бы со мною)"; после он удаляется. Если продажа бывает затруднительна, и время ее продолжается долго, то он возвращается с другим подарком во второй, в третий раз, и если желаемое им все еще промедляется, то он приносит одному из тех малых изображений подарок и просит его о ходатайстве, говоря: „Эти суть жены господина нашего и его дочери", и он не пропускает ни одного изображения, которого не просил бы и не молил бы о ходатайстве и не кланялся бы ему униженно. Часто же продажа бывает ему легка, и когда он продает, говорит: „Господин мой исполнил мое желание, должно вознаградить его за то". И берет он известное число рогатого скота и овец, убивает их, часть мяса раздает бедным, остальное же приносит и бросает пред большим столбом и малыми, его окружающими, и вешает головы рогатого скота и овец на столбы, вставленные в земле, а когда настает ночь, то приходят собаки и съедают это, тогда тот, который это сделал, говорит: "Мой господин соблаговолил ко мне и съел мой подарок"».1

Наконец, многочисленные названия городов и селений, рек, долин, гор и т. п., разбросанных по разным местам России, — названия, очевидно, данные в честь разных языческих божеств (на названия эти будет ниже обращено внимание), несомненно доказывают почитание народом в язычестве соответствующих богов, в данных местностях, хотя и не засвидетельствованное письменными памятниками.

Имена русских богов нередко упоминаются в поучительных «словах» и повествованиях разных авторов, из которых приведу несколько примеров, и в которых, как увидим, встречаются, кроме вышеназванных, еще многие другие имена богов, частью оригинальные славянские, частью переводные или прямо заимствованные авторами из мифологии греков и римлян. Эти последние имена или применяются к соответствующим или сходным богам славянским, или же называются в первоначальном своем смысле, при обличении язычества и остатков его в среде принявшего христианство народа вообще. «Се ветры, Стрибожи внуци, веют с моря стрелами», «Д и в ъ кличет врхоу древа», «оуже врже ся Д и в ъ на землю», «рыща (Боян) в тропу

———————

1 Гаркави. Сказ. мусульм. 95—96.

39

Трояню», «были вечи Трояни», «на седьмом веце Трояни», «погибашеть жизнь Дажьбожа внука», «встала Обида в силах Дажьбожа внука: встоупив девою на землю Т р о я н ю», «великому ? ? сов и влеком путь прерыскаше», «вещей Бояне, Be лесов внуче» — вот выражения, встречающиеся в «Слове о полку Игореве», памятнике XII века. В апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» (XII или XIII в.) читаем: «От камени ту устроя Трояна, Харса, Велеса, Перуна».^ «Слове Христолюбца» (по списку XIV в.) находим следующее перечисление богов русских, отчасти заимствованное из Нестеровой летописи, причем загадочное имя Симарьгла разбито на два самостоятельных имени: «веруют вПеруна, и в Хорса, и в Мокошь, и в Сима, и ве Рьгла, и в Вилы, их же числом тридевять сестрениц, глаголят невегласи и мнят богинями (или: то все мнят богы и богынями), и та покладывахуть им теребы, и куры им режють и огневе молятсь, зовуще его Сварожичем... молятсь огневе под овином, иВилам, и Мокоши, и Симу, и Рьглу, и Перуну (в „Златой Чепи" прибавлено: „и Волосу скотью богу"), и Роду, и Рожанице (или: Рожаницам), и всем тем иже суть тем подобии».2 В различных редакциях «Слова о том, како первое погани суще языци кланялися идолом» встречаем следующие выражения (после перечисления суеверий разных языческих народов): «Також и до Словен доиде се слово, и ти начаша требы класти Роду и Рожаницам, преже ? е рун а бога их, а переже того клали требу Упирем и Берегиням.По святем же крещеньи Перуна отринуша и Христа бога яшась, но и ноне по украинам молятсь ему проклятому богу Перуну , и Хорсу, и Мокоши, и Виду (или: Видом), и то творят отаи»; «отмещемся нечестивых жъртв, Д и е в а служения и кладения треб» (в соответствующем месте Слова св. Григория Богослова читаем: «не Д ы е в а се семена») ; «тем же богом требу кладут и творят и Словенский язык, Вилам и Мокошьи, Диве, Перуну, Хърсу, Роду и Рожаници, Упирем и Берегыням и Переплуту, и верьтячеся пьют ему в розех, и огневи Сварожицю молятся и H a в ь м ь мъвь творят, и в тесте мосты делают и колодязе и ина многая же утех, фалликады (фаллюсы) и в образ отворены и кланяются им и требы им кладут»; «человечи... приступиша к идолом и начаша жрети молнии и грому, и солнцю и луне, а друзии Перену, Хоурсу, Вилам и Мокоши, Упирем и Берегыням, их же нарица-

———————

1 Костомаров. Пам. стар. р. лит. III, 119.

2 Тихонравов. Лет. р. лит. IV. 3: 89.—Буслаев. Ист. христ. 522.

40

ют тридевять сестериниць, а инии в Сварожитца веруют и в Артемиду, им же невеглаши молятся и куры им режуть. ...Нав е м мовь творят, и попел посреде сыплють и проповедающе мясо и молоко, и яйца и вся потребная бесом... А друзии верують в Стрибога, Дажьбога и Переплута, иже вертячеся ему пиють в розех».1 В Слове и откровении св. Апостола (по рукописи XVI в.) читаем: «Мняще богы многы, Перуна и Хорса, Дыя и Т ? о я н а и инии многи... и тако прелесть вниде в человекы и до сего дне есть в поганых, глаголят ово суть боги небеснии,а другии земнии, а другии польстии (полевые), а другии воднии».2 В Густинской летописи, кроме богов, названных Нестором, упоминаются еще несколько богов, имена которых мы встретили у польских летописцев, каковы: ? о з в и з д (Похвист) и Л а д о; кроме того, Купало (этим именем [kupala] Стрыйковский называет народные празднества (или сходки), в особенности отправлявшиеся, по его словам, 25 мая и 25 июня3) и Коляда4, представляющие уже позднейшие олицетворения двух великих всенародных праздников, летнего и зимнего. Имена Купала и Коляды продолжают и ныне жить в устах народа. В позднейших памятниках встречаем еще имена Тура и Усеня или Таусеня; в народных песнях, играх, поговорках находим еще целый ряд имен, принадлежащих олицетворенным представителям разных явлений природы и вообще сельской жизни, возведенным народной фантазией в божеское достоинство. О них будет речь ниже, в своем месте.

Идолы у русских, как мы видели выше, помещались на холмах или на берегах рек. О храмах же языческих русские летописи умалчивают вовсе. Трудно, впрочем, предположить, чтобы идолы во всякое время года стояли под открытым небом и чтобы всегда под открытым же небом совершались перед ними религиозные обряды и жертвоприношения. Вероятно, были устраиваемы какие-либо навесы, если не над самим идолом, то, по крайней мере, над «требищем», т. е. местом, где совершались требы или жертвоприношения—жертвенником. Вероятно, о таком навесе или шатре го-

———————

1 Тихонравов. Лет. р. лит. ГУ. 3: 97, 98, 99, 102.

2 Там же. Ш, 2: 5. Божества, упоминаемые в этом памятнике, — замечает Гихонравов, — принадлежат именно русской мифологии, т. е. Перун, Хоре и Троян; но и письмо и произношение обнаруживают в памятнике болгарское происхождение. Отсюда, как и из нескольких других свидетельств, с вероятностью можно заключить, что древнейшие мифические основы были общи у славян восточных, т. е. у русских, болгар и сербов. Там же. Ш. 2:

3. Kron. Pols. I, 137.

4 П. С. Р. Л. II, 257.

41

ворится в известной саге об Олафе Тригвесоне, где читаем, что Олаф ездил всегда ко храму с князем Владимиром, но никогда не входил в него, а стоял за дверьми, когда Владимир приносил богам жертвы.1 В вышеупомянутом повествовании монаха Иакова, озаглавленном «Память и похвала Владимиру», сказано, что блаженный князь Владимир, приняв св. крещение, крестил и всю землю русскую, «раздруши (разруши) храмы идольскыя со лжеименными боги» и далее: «храмы идольскыя и требища всюду раскопа и посече и идолы сокруши».2 И здесь речь, вероятно, идет о каких-либо совершенно простых сооружениях; действительных же храмов, более или менее художественно отделанных, подобно храмам балтийских славян, у русских, очевидно, не было. «Летописи молчат о существовании храмов и жрецов у наших восточных славян, — замечает Соловьев, — нельзя предположить, что если бы храмы существовали, то летописцы умолчали бы об их разрушении или превращении в церкви, при рассказе о введении христианства и ниспровержении идолов».3 В памятниках русских говорится лишь о разорении требищ и капищ, т. е. жертвенников: капище, впрочем, означает и идол (капь = истукан, идол; капище = идолище) .4

———————

1 Рус. ист. сбор. IV, 46—47.

2 Голубинский. Ист. р. церк. I, 210, 211.

3 Ист. Росс. I, 88.

4 Афанасьев. Поэт. воз. II, 269.

 

 

II. ЖЕРТВЕННЫЕ ОБРЯДЫ

К описанным выше святилищам, в известные дни года и при известных обстоятельствах как общественной, так и частной жизни, стекались толпы народа для совершения жертвоприношений и прочих богослужебных обрядов. Здесь, в таинственной чаще леса или под сенью величественного дуба, у источника, на берегу реки или озера, у пылающих костров или жертвенников, которыми служили холмы и скалы или насыпи городищ, или перед чудовищными, фантастически разукрашенными, нередко многолицыми и многоголовыми истуканами, вооруженными копьями, мечами или палицами, или, наконец, в преддверии храмов, в которых стояли или восседали идолы, окруженные священными предметами (знаменами, щитами, копьями, рогами и пр.) и драгоценными сокровищами, — народ воздавал божествам своим хвалу и благодарение, испрашивал у них всяких благ, умилостивлял и вопрошал их, произнося молитвы, совершая жертвоприношения и гадания, исполняя религиозные, обрядные песни и пляски, предаваясь шумным игрищам, пирам и попойкам.

Общественное богослужение совершалось в известные праздничные, т. е. наиболее знаменательные в пастушеской и земледельческой жизни народа дни, в честь того или другого божества, покровителя стад и полей, плодородия, представителя той или другой стихийной силы; кроме того, в известных, выходящих из ряду случаях народной жизни, напр., перед выступлением в поход, или по возвращении из похода, при появлении в стране тяжких болезней или иных невзгод (падежа скота, засухи и т. п.), — с целью отстранения этих невзгод. Согласно данным обстоятельствам прославляли богов, молили их о даровании плодородия, урожая, счастья и богатства, молили о пощаде или защите против врагов, недугов и Других бед, вопрошали о будущем, прося советов и указаний в сомнительных случаях. Еще гораздо разнообразнее в мелочных своих

43

подробностях были, разумеется, частные молитвы отдельных лиц. Подлинных текстов молитв древних славян мы почти не имеем, но летописцы нередко упоминают, хотя и в общих словах, о предметах молитв. Ибн-Даста, арабский писатель ? века, сообщает текст молитвы славян, не обозначая, однако, о каком именно из славянских народов идет речь. «Все они (славяне) идолопоклонники, — пишет он. — Более всего сеют они просо. Во время жатвы берут они просяные зерна в ковше, поднимают их к небу и говорят: «Господи, ты, который снабжаешь нас пищей (до сих пор), снабди и теперь нас ею в изобилии!» 1 К древнейшим же молитвенным текстам, дошедшим до нас, принадлежат слова русского (?) купца, обращенные к большому и малым истуканам на берегу Волги, записанные другим арабским писателем ? века, Ибн-Фадланом (см. выше стр. 38—39).

О южных славянах свидетельствует Прокопий2: при приближении смерти, в болезни или на войне, они давали обет владыке мира, единому богу, — это следует, разумеется, понимать так, что они просили бога о защите и покровительстве от врага, смерти или болезни — а по избежании опасности приносили богу жертву,— разумеется, благодарственную, несомненно, сопровождавшуюся благодарственными молитвами. В молитвах же, без сомнения, выражалось и почитание, воздававшееся нимфам, рекам и другим духам.

Более определенные сведения встречаем в исторических памятниках, касающихся западных славян. Чехи, по словам Козьмы Пражского, возносили к «самодельным истуканам» своим молитвы о благосостоянии своем и домов своих.3 В Краледворской рукописи читаем о возглашении к богам, о провозглашении славы богам. «На вершине скалы сотвори обет (т. е. жертву) богам-спасам, — восклицает Честмир, — за победу совершившуюся, за победу грядущую».4 Благодарственые и умилостивительные жертвоприношения, несомненно, должны были сопровождаться соответствующими молитвами. — Поляки, по свидетельству Длугоша, молили Иессу о даровании им всяких земных

———————

1 Гаркави. Сказ. мусульм. 265.

2 См. выше стр. 20.

3 Chron. Bohem. 10.

4 Cestmir. Zaboj.

44

благ. Ляду о победе над врагами и мужестве, Дзидзилию — о даровании обильного потомства, Нию — о водворении душ умерших в лучших жилищах, а по словам Прокоша, они в первые дни мая ходили к храму Живы, прося ее о долголетнем и благополучном здравии.1— Несколько полнее сведения наши о молитвах славян балтийских: «Бди, Генниль, бди!» — возглашали сельские жители к богу-покровителю пастухов, в убеждении, что такая молитва предохранит их от всякой невзгоды. Жрец Арконского храма, при отправлении, в честь Святовита, праздника жатвы, просил чествуемого бога о даровании «себе и отечеству счастья, гражданам приращения имущества и ? о б е д», а перед тем как вывести священного коня Святовита для гадания, он совершал торжественную молитву.3 Лютичи, по свидетельству Титмара, «выступая в поход, преклонялись перед идолами, а по счастливом окончании войны приносили им дары».4 Преклоняясь перед идолами, они, конечно, просили заступничества богов в предстоящей войне, а принося затем дары, несомненно, сопровождали это действие благодарственными молитвами и славословием. О почитании и прославлении богов славянами, о предпочтительном обхождении руян с богами и воздавании им почестей не раз говорят Титмар, Адам Бременский, Гельмольд; о требовании Яровитом почитания свидетельствует речь жреца его, обращенная от имени этого бога к встречному им поселянину: «Все я даю чтущим меня», — говорил жрец. Услышав слова жреца, поселянин упал ниц и молился распростертый на земле.5 Жрецы Ретрского храма производили гадание жеребьями «с тайным трепетом и ш е п о т о м», а священного коня водили через острия воткнутых в землю копий «со смиренными молитвам и».6 Таинственный шепот и смиренные молитвы жрецов в данном случае, несомненно, заключали в себе просьбы к богам, от которых ожидали указаний и ответа по предмету гадания. На пирах славяне, по словам Гельмольда, «пили круговую чашу, причем произносили во имя богов доброго и злого слова не благословления, а проклятия».7 Под этими словами следует разуметь

———————

1 Dlugosz. Hist. Pol. I, 74—Procosz. Chron. Slav. 112—113.

2 Thietmar. Chron. VII, 50.

3 Saxo. His. Dan. 824, 826.

4 Thietmar. Chron. VI, 18.

5 Thietmar. Chron. VI, 17.—Adam Brem. Hist. eccl. IV, S.—Helmold. Chron. I, 51.-Herbord. Vita S. Ott. III, 4.

6 Thielmar. Chron. VI, 17.

7 Chron. I, 52.

45

какие-либо заклинания, которые также должны быть причислены к ряду молитв, тем более, что, по свидетельству летописца, они произносились во имя доброго или злого бога.

О восточных славянах имеем сведения, касающиеся жертвоприношений, которые, без сомнения, совершались с соответствующими молитвенными изречениями. Так, напр., Владимир, после битвы с ятвягами, по свидетельству Нестора, «твори потребу кумиром с людьми своими». По поставлении Владимира идолов в Киев, «жряху им, наричтоще я богы». Так и в Новгороде, после того, как Добрыня поставил кумира, «жряху ему людье Ноугородстии аки Богу». Именем Бога и Перуна, или Перуна и Волоса, произносились клятвы при заключении договоров.1 Кроме того, в приведенных выше отрывках из церковных поучений, восстававших против остатков язычества в народе, неоднократно говорится о молитвах, которые обращались к древним языческим божествам стихийным и личным, хотя и без обозначения специального их содержания, напр., «молятсь огневе под овином, и Вилам, и Мокоши и т. д.», «молятсь ему поганому богу Перуну, и Хорсу, и т. д. ». « ? а в е м ь м е в ь т в о ? я т ь», «в Сварожитца верують и в Артемиду, им же невеглаши молятся», «к кладезям приходяще молятсь» и т. п.; упоминается также о питии «в розех» в честь богов, питие же из рогов или чаш в честь божества, несомненно, сопровождалось какими-либо молитвенными изречениями (заклинаниями) или славословием. Предоставляя себе впоследствии подробнее рассмотреть вопрос о молитвах языческих славян, перехожу к главнейшему акту языческого служения божествам —

жертвоприношениям, нередко связанным с гаданиями.

Самые скудные и лишь отрывочные сведения о жертвенных обрядах и гаданиях мы имеем относительно южных славян.

Италийские венеты, по словам Страбона, приносили в жертву богу, которого автор называет греческим именем Диомеда,

———————

1 П. С. Р. Л. I, 22—23, 31, 34.

46

белого коня.1 Феопомп (в IV веке до Р. X.) рассказывает, что венеты, трижды перепахав поле и приступая к посеву, клали на землю какие-то пироги и лепешки из муки, старательно смешанной. Эти лепешки и пироги были, как уверял Феопомп, приношение галкам, чтобы их умилостивить—не выклевывать из земли посеянных зерен. Венеты наблюдали и загадывали: если оказывалось, что галки вкушали их дара, то они считали это предвестием мирного года; в противном случае ожидали неприятельского нашествия.2 Из слов Прокопия узнаем, что южные славяне предлагали в жертву верховному богу, творцу молнии, быков и других животных. Приносили жертвы и другим, второстепенным божествам и при этих жертвоприношениях гадали, вероятно, по крови или внутренностям жертвенного животного. Жертвоприношения в некоторых случаях, как можно с достоверностью заключить из слов Прокопия, приносились в благодарность за избавление от опасности и смерти.3

Отсутствие в древних письменных памятниках сведений об обрядах, коими сопровождались жертвенные приношения южных языческих славян, невольно заставляет нас бросить взгляд на некоторые современные нам обряды и обычаи славянских народов, преимущественно задунайских, наименее подвергшихся влиянию западноевропейской цивилизации. Может быть, удастся подметить в этих обычаях уцелевшие из древнего времени черты, которые могли бы пролить некоторый свет на рассматриваемый нами вопрос. Замечательно, что еще в настоящее время в Болгарии, когда режут свиней и иной скот, некоторые старцы предсказывают, глядя «в утробу» заколотого животного.4 На святках болгары гадают по салу убитого животного.5 Этот обычай предсказывания или гадания по внутренностям убитого (жертвенного) животного, очевидно, сохранился в народе из времен глубокой старины и совпадает с обычаем, о котором рассказывает Прокопий. В известные дни года, ныне, разумеется, соответствующие праздникам по христианскому календарю, исполняются южными славянами обряды, несомненно, имеющие чисто языческий характер. Так, в Варварин день, сербо-хорваты приготовляют из хлебных зерен «варицу» и гадают по ней о будущем урожае. Затем, в иных местах (напр., в Которской

———————

1 Strabo. V, 215.

2 Гильфердинг. Древ. пер. ист. слав. П, 187.

3 Штритер. Изв. Виз. ист. I, 14.

4 Раковский. Показал. I, 13.

5 Чолаков. Българ. н. сб. 29.

47

Боке в Далмации и др.) отправляются к воде, при соблюдении строгого молчания. Пришедши туда, посыпают воду варицей, причем приветствуют воду, предлагают ей в дар варицу,азато испрашивают разных благ: козлиц, ягнят и т. п.1 Болгарские девушки, в окрестностях Копривштицы, в вербное воскресенье собираются к реке и бросают в нее куски хлеба, после чего следуют песни, игры и угощение.2 В случаях тяжелой болезни у сербо-хорватов, родственники больного предлагают умилостивительные жертвы Богородице или кому-либо из святых, а именно приносят в церковь курицу или какой-либо другой продукт сельского хозяйства (курица поступает на кухню священнику). Болгары, чтобы дети хорошо росли, приносят какому-нибудь святому в жертву ягнят, вино, мед и проч., со словами: «Эту жертву приносим тебе, святой (такой-то)!» Затем закалывают ягненка и устраивают общий пир, на котором съедается все приготовленное. Во всех приведенных и подобных им случаях нельзя не видеть остатков языческих жертвоприношений стихийным или личным божествам, место которых заняли в народном воображении святые христианской церкви. Достойно внимания, что в Панагюриште, в Болгарии, в некоторые большие праздники соблюдается обычай после обедни собираться толпами от 20-30 человек на какой-нибудь двор и там варить в котлах и съедать мясо только что заколотого (жертвенного) барашка, пить, пировать и веселиться. Обычай этот называется церкованием (черкувание, черкувать), а место пира —церковью (черква) ,5 Особенно замечательны обряды, соблюдаемые в день св. Георгия. «На Гергёв день (т. е. Юрьев день) колят жертву», — говорит Каравелов о болгарах и описывает обряд этого торжества. Рассказ автора невольно переносит нас в воображении в самую глубь языческой эпохи славянства — так много описываемый обряд сохранил чисто языческих черт: приносят белого ягненка, связывают ему ноги, завязывают глаза, на его рожках зажигают свечку; домохозяин читает тропарь св. Георгию и другие молитвы и начинает резать ягненка. «Поднимет нож кверху и скажет: «Св. Гёрги, на ти егне!» — а вокруг ходят старухи, кадят ладаном и мажут медом рот барашка. Под голову барашка подставлена чашка, куда стекает кровь; кровь эта употребляется на лечение людей и животных». Еще подробнее описан автором

———————

1 Кара*uh. Срп. рjечн. Сл. «варица».

2 Чолаков. Българ. н. сб. 35.

3 Березин. Хорват. II, 508.

4 Канитц. Дун. болг. 81.

5 Чолаков. Българ. н. сб. 46.

48

тот же обряд у болгар Пиротского округа, которому он был свидетелем в 1856 году: «Выносят барашков из каждого дома на чистое поле, завязывают им ноги и глаза платками, головки убирают венками и ставят их в кружок. Вокруг барашков девушки и парни пляшут и поют и, поплясав, становятся в кружок около барашков, Старцы начинают их колоть; кровь течет по траве, девушки собирают и кровь и траву, а старухи разводят огонь и сжигают веревки и платки, которыми были связаны барашки. Старцы уносят барашков домой и жарят на вертеле, а потом вместе с вертелом выносят их на гору св. Георгия, а старухи несут боговицу (хлеб), девушки же лук, чеснок, кислое молоко, и, собравшись на горе, дожидаются попа. Поп, прочтя молитвы, берет с каждого хозяина по четверти барашка, четверть боговицы, немного луку и кислого молока, и потом уже позволяет есть все эти вещи». После обеда девушки поют песни и качаются на качелях.1 Стоит только заменить имя св. Георгия именем языческого божества, и из описанной картины исчезнет и последний намек на какое-либо соотношение данного обряда с христианским мировоззрением. Весь обряд сохранил вполне языческий характер и дает наглядное представление о древних языческих жертвоприношениях южных славян. Жертву закалывают, творя молитву, старцы (старшие в роде), при обрядных песнях и плясках молодежи. Жертвенная кровь, которой приписывается чудодейственная, целительная сила, собирается или прямо в чашу, или с орошенной ею травы, атрибуты жертвенных животных сжигаются старухами. Божеству, в лице «попа», уделяется добрая часть приношений, остальное же съедается жертвователями — жертвенное пиршество, с которым связаны песни и увеселения собравшейся толпы.

Дошедшие до нас, в письменных памятниках, сведения о богослужебных обрядах

западных славян

относятся преимущественно к славянам балтийским. Известия же о жертвенных обрядах прочих западных славян чрезвычайно скудны, кратки и отрывочны. Чехи, по свидетельству Козьмы Пражского, еще в XI столетии соблюдали удерживающийся у них со времен язычества обычай в известные дни приносить жертвы водам и закалывать животныхв честь демонов.2 Козьма Пражский, по замечанию Воцеля, мог бы дать, в качестве непосредственного

———————

1 Пам. болг. I, 211—212.—Ср. также Ефименко. О Яриле, 102 и ел.

2 Cosmas. Chrom. Bohem. 197.

49

свидетеля, важные показания о состоянии язычества, не угасшего еще в его время в Чехии, если бы, однако, не воспрепятствовала этому брезгливость христианского священника и чванная ученость, пренебрегавшая жизнью простого народа/ В Краледворской рукописи читаем: «У всякого дерева приносил он (Честмир) богам жертвы», и дальше: «Где отец давал богам яства, куда ходил возглашать к ним, — там враги порубили все деревья»; там же описан обряд жертвоприношения «богам-спасам» за победу, совершившуюся и грядущую (т. е. жертва благодарственная и умилостивительная) : «На вершине скалы, любимой богами, Воймир возжег им обет (т. е. жертву), принес им в жертву кравицу бодрую, червонная (рыжая) шерсть на ней лоснилась... Пылала жертва и приближались воины; каждый, проходя мимо жертвы, возглашал богам славу и звучал оружием». «Там покормим богов, принесем богам-спасам большие жертвы и возгласим им честь и славу».2 До настоящего времени сохранились у чехов обычаи, при известных обстоятельствах и в известные дни приносить жертвы стихиям или святым. Так, напр., от каждой яствы полагается часть в огонь; при печении хлеба из новой ржи бросают в огонь кусок теста; при жертвенном и храмовом праздниках закалывают петуха и кровью его обрызгивают народ.3 В день св. Вита (15 июня), еще в XVII столетии, чешские простолюдины приносили этому святому черного петуха, пироги и вино, как жертвенные дары. Около того же времени, еще в начале нынешнего столетия, многие крестьяне, заселявшие берега Эльбы, Изера и других рек, ходили на богомолье в Исполиновы горы. Мужчины несли черных петухов, а женщины — черных кур. Первых выпускали в лесу на волю, последних же топили в каком-нибудь озере, пруде или болоте. При этом пре-

———————

1 Древн. быт. ист. слав. 188-189. —Подобное же отношение большинства средневековых писателей к остаткам ненавистного им язычества послужило причиною тому, что многие черты языческого богослужения, не успевшие сохраниться в направленных против язычества и его обрядов пастырских посланиях или соборных постановлениях, для нас остаются неизвестными. Еще в XVII столетии Павел Эйнгорн, писавший о курляндских латышах, в главе о языческих их празденствах, указав на то, что о праздниках этих почти накаких известий не имеется, прибавляет: «Лучше ничего не знать о таких бесовских делах, чем иметь о них какие-либо сведения». (Einhorn. Reform, g. Lett. IV.) — Если так могли выражаться писатели XVII века, то понятно, что с неменьшею брезгливостью отворачивались от всего языческого христианские писатели более ранних столетий, которые могли бы, в качестве очевидцев, изобразить в своих сочинениях многие интересные черты языческого быта европейских народов. Отсюда чрезвычайная скудость познаний наших о языческом богослужении древних славян.

2 Cestmir. ZaboJ.

3 Grohmann. Albergl. a. Bohm. 41, 75, 103.

50

клоняли колени и молились. В день св. Якова (25 июля), заменивший у чехов, вероятно, древний Перунов праздник (у православных славян—Ильин день), в некоторых местах до сего времени сохранился обычай, при особых церемониях низвергать с церковной башни, или с крыши, или из самого высокого окна какого-либо частного дома жертвенного козла с позолоченными рогами, украшенного цветами. Кровь этого животного собирают, тщательно высушивают и хранят как действительное целебное средство. Мясо же съедается собравшейся толпой, которая, по окончании этого жертвенного пира, предается увеселениям и пляскам.1

Сведения наши о жертвоприношениях поляков ограничиваются свидетельством Длугоша, который говорит, что поляки во время народных празднеств закапали в жертву быков и овец. Празднества же эти, очевидно, состояли из общественных жертвоприношений со следовавшими за ними пиром и играми: «В честь богов, — говорит Длугош, — введены были игры в определенное время года. На них толпы обоего пола из деревень сходились в города и праздновали эти игры сладострастными разговорами и жестами, кривляньями, любовными песнями, рукоплесканиями и разными движениями». Сборища эти на народном языке носили название стадо (stado), т.е. толпа. Стрыйковский называет эти народные празднества или сходки именем купала. Богине Земне, по свидетельству Прокоша, поселяне предлагали в жертву плоды полей и садов своих. По словам Длугоша, в числе жертв приносились богам и люди, взятые в плен на войне.2

О богослужебных обрядах балтийских славян мы имеем известия более подробные и обстоятельные. По свидетельству Титмара, лютичи, выступая в поход, преклонялись перед идолами, а по счастливом окончании войны приносили им дары, причем гадали о том, какая именно жертва (приносимая чрез посредство жреца) будет благоугодна богам. Богам своим славяне, по словам Гельмольда, посвящали жрецов, им приносились особенные жертвы, их почитали разным образом. «Жрец, — пишет Гельмольд,—по указанию жребия (т.е. посредством гадания) определяет праздники, которые должны быть отправляемы в честь богов. Сходятся мужчины, женщины и дети и воздают богам жертвы, состоящие из быков и овец; очень многие приносят в жертву и людей, именно христиан, так как они убеждены, что христианская

———————

1 Relnsb. Duringsfeld. Pestkai. 300—301, 363—365.

2 Dlugosz. Hist. Pol. I, 48. —Ср. выше стр. 41. —Prokosz. Chron. Slav. 113.

3 Chron. VI. 18.

51

кровь приятна богам». По заклании жертвы, жрец пил кровь е е, в убеждении, что она сообщает ему дар прорицания. «Храмову службу, — продолжает летописец, — они исполняют с необыкновенным тщанием и благоговением».1 Порядок богослужебного обряда в Ретрском храме в кратких словах описан Титмаром: когда сходится к храму народ для принесения идолам жертв и умилостивления их гнева, одни жрецы сидят, между тем как все прочие стоят. «С тайным трепетом и шепотом, — пишет автор, — они (жрецы) роют землю и бросают жеребья, по которым разведывают истину в сомнительных случаях». По окончании этого гадания, они закрывали дерном жеребья и обращались к гаданию посредством священного коня. Последнего со смиренными молитвами проводили через острия двух воткнутых в землю, перекрещивающихся копий, и если ходом коня подтверждается результат предшествовавшего гадания (посредством жеребьев), то предпринятое намерение приводилось в исполнение, в противном же случае с печалью оставляли начатое.2 Весьма сходно с описанным было гадание, тоже посредством жеребьев и по ходу коня, совершавшееся жрецами Штетинского храма.3 С наибольшей подробностью описано торжество в честь Святовита Арконского на острове Руяне, жители которого, по словам Адама Бременского и Геяьмольда, в деле служения богам играли между балтийскими славянами первенствующую роль. «В честь кумира (Святовита),— пишет Саксон Грамматик, — совершали годовой праздник следующим образом: вскоре после жатвы собирались жители со всего острова перед храмом, приносили жертвы и потом отправляли общественный пир, именем своей веры. Жрец, который, вопреки обыкновению страны, не стриг ни головы, ни бороды, еще за день до праздника, святилище храма, куда вход только ему был позволен, выметал веником как можно лучше, притом стараясь совсем не дышать внутри храма; потом всякий раз, принужденный выдохнуть и вдохнуть воздух, он выбегал к дверям, чтобы не осквернить присутствия божества дыханием человеческим. На другой день народ располагался вокруг храма. Верховный жрец, в виду всех, брал рог из рук кумира и, если находил, что вина убыло или испарилось в большом количестве, то он возвещал бесплодный год и повелевал беречь хлеб на другой год; но если вино стояло в роге так, как ожидали, верховный жрец предсказывал плодородный

———————

1 Chron. I, 52; ?, 12.

2 Chron. VI, 17.

3 Herb or d. Vita. S. Ott. ?, 32. См. ниже ст.: «Олицетворение месяца» (Триглав).

52

год. По мере сего знамения, советовал народу или беречь, или изводить хлеб; потом он выливал старое вино к ногам кумира, в возлияние ему, и наполнял снова рог; почтив идола, как будто он должен пить прежде своего жреца, желал, исчисляя его проименования, себе и отечеству счастья, гражданам приращения имущества и побед. Окончив речь, осушал рог скоро, за один раз, потом наполнял его опять вином и давал в руки кумиру. При сем празднике употребляли еще пирог круглый, сладкий, необыкновенной величины, почти с человека. Жрец ставил пирог между собою и народом и потом спрашивал, видят ли его? Когда руяне говорили, что видят, то он обнаруживал желание, чтобы год был так плодороден, чтобы его за пирогом совсем было не видно. Верили, что этот обряд способствует не только благосостоянию народа, но и обилию следующей жатвы. Наконец, верховный жрец приветствовал присутствующий народ именем бога, увещевал его ревностно приносить жертвы и обещал за то непреложно победу на море и суше». Тот же писатель рассказывает и о гадании посредством священного Святовитова коня: «При наступающей войне, его (коня) спрашивали об успехах войны следующим образом: служители бога перед храмом втыкали в землю тройной ряд копий, острым концом; ряды копий, связанных по два накрест, отстояли один от другого ровно; жрец, по совершении торжественного моления, выводил из ворот коня за узду; если конь делал шаг через копья прежде правою, а потом левою ногою, почитали за счастливый признак, но если он шагнул хотя один раз сперва левою, то план войны изменялся. Точно так они и прежде почитали путешествие по морю безопасным, как когда три раза сряду предсказан будет счастливый успех».1 В Штетинском святилище также посредством метания деревянных жеребьев производились предвещания об удаче морских битв или грабежа.2 Предпринимая какое-либо дело, жители острова Руяны гадали и по первому встреченному животному: судя по оказавшимся признакам, или приводили намерение свое в исполнение, или же с грустью возвращались домой.3 К гаданиям же должны быть отнесены и чудесные явления, обнаруживавшиеся на озере Гломуци, о которых упоминает Титмар (см. выше стр. 23). Окрестные жители, вероятно, гадали, посыпая поверхность озера хлебными зернами, желудями, пеплом, или изливая в воду кровь. Озеро, как видно из слов летописца, покрытое перечисленными предметами, предве-

———————

1 Saxo. Hist. Dan. 824—827.

2 Herbord. Vita. S. Ott. II, 32.

3 Saxo. Hist. Dan. 827.

53

щало будущее. — Выше приведено было свидетельство Гельмольда о том, что, по мнению балтийских славян, христианская кровь была приятна богам. По словам Гельмольда, руяне ежегодно приносили в жертву Святовиту христианина, по указанию жребия.1 Подтверждение известия о человеческих жертвах находим и у других писателей: «Страшный гнев богов они умилостивляли кровью людей и животных», — пишет Титмар.2 Адам Бременский рассказывает, как жители Ретры (в 1066 г.) убили епископа Иоанна. Тело убитого было выброшено на улицу, голова же его, насаженная на шест, была принесена в жертву богу Редигасту.3 Возвращаюсь к жертвенным обрядам. «После совершения, по обычаю, жертвоприношения, — говорит Гельмольд, — собравшиеся обращались к пиршеству и забавам».4 В Штетинской главной контине хранились чаши, которые в праздничные дни выносились оттуда и служили знатным людям для гадания и пирования.5 Пиром заключался и праздник в честь Святовита Арконского: «Остальная часть дня (после совершения вышеописанных гаданий, молитв и увещеваний народа) проходила в пышном пиру, на котором потреблялись жертвы, — пишет Саксон Грамматик. — Здесь неумеренность была добродетелью, а воздержание — стыдом».6 Религиозное значение этого пиршества (и других, подобных ему) подтверждается словами Саксона, что оно совершалось «именем веры». Выше

———————

1 Chom. I, 52.

2 Chorn. VI, 18. —Рассказывая об обезглавлении лютичами начальника взятого ими города Nimci, Титмар называет этот акт жертвою богам. Там же. ГУ, 9.

3 Hist. eccl. ?, 50.

4 Chron. I, 52.

5 Herbord. Vita. S. Ott. II, 32.

Hist. Dan. 825. — Мясо жертвенных животных съедалось жертвователями, кости же, вероятно, зарывались в землю: лужицкие сербы еще в прошедшем столетии зарывали косточки от телячьей головы, составлявшей обрядное пасхальное кушанье, под воротами хлева, как средство, ограждающее от колдовства. (Prov.-blatter d. berlaus. G. d. Wiss. 1783. 72.) Обязательное зарывание в землю костей животных, составляющих в некоторые праздничные дни обрядную трапезу, наблюдается нередко в числе обычаев разных славянских народов. Народы литовского племени, во времена язычества, также зарывали обыкновенно кости жертвенных животных, дабы они не сделались добычей зверей и тем не подверглись осквернению. — Что же касается неумеренности за праздничным пиром, то до настоящего времени словаки в годовой зимний (рождественский) праздник считают необходимым за обрядной трапезой наедаться до изнеможения, или, как они выражаются, «do rozpuku», вследствии чего и самый св. вечер получил у них, на народном языке, название «обжорного». (Sbor. Mat. Slov. 167.) —Малоруссы при том же случае считают долгом насыщаться взваром и кутьей до крайней возможности, последствием чего обыкновенно бывает боль в животе. (Терещенко. Быт р. нар. VII, 63.) —Народы литовские, как увидим ниже, за обрядной трапезой наедались «до рвоты».

54

(стр. 45) было приведено свидетельство Гельмольда о том, что славяне на своих пирах и попойках пили круговую чашу и при этом произносили «во имя богов» (доброго и злого) слова не благословения, а проклятия, т. е. заклинания. Это также указывает на несомненно религиозный характер таких пиров. Употребление в Штетине на праздничных пирах, для пития и гаданий, чаш, хранившихся в главной контине, т. е. представлявших в некотором роде священную утварь, точно так же подтверждает религиозное значение праздничных попоек. — Герборд упоминает о ночном празднестве поморян близ Пирица, происходившем 4 июня 1121 года: «Приблизившись, — рассказывает у него Сефрид, — мы увидели около 4000 человек, собравшихся со всей страны. Был какой-то языческий праздник, и мы испугались, увидев, как безумный народ справлял его играми, сладострастными телодвижениями, песнями и громким криком», причем толпа была в опьянении от напитков и праздничного веселья.1

Приведенные данные с достоверностью показывают, что у балтийских славян богослужебные обряды получили сравнительно более развитые формы. Здесь богослужение сделалось достоянием жрецов, приставленных к храмам и, следовательно, связанных известными обязанностями, по более или менее точно выработанному уставу. Жрецы имели особое белое одеяние [в таком одеянии предстал в лесу, как рассказывают жизнеописатели св. Отгона Бамбергского, крестьянину жрец Яровита, вещавший ему от имени своего бога 2 ]; на них возложено было, в Арконском, Ретрском, Штетинском и др. святилищах, наблюдение за священными конями, содержавшимися при храмах, забота о сохранности храмовых сокровищ, о чистоте внутри храма; они, по свидетельству Гельмольда, назначали дни праздников, закапали жертву и вдохновлялись жертвенною кровью, которую пили, вопрошали богов и предвещали народу будущее, решая предлагаемые богам вопросы посредством гаданий, возглашали молитвы, подавали присутствовавшим советы и поучения. И самый обряд богослужения должен был естественно принять здесь более точно определенную, более развитую форму, чем у южных (и, как увидим ниже, также у восточных) славян, у которых приносили жертвы и руководили общественными молитвенными обрядами не жрецы, связанные специальными храмовыми уставами, а князья или старейшины, т. е. старшие в роде, следовавшие в этом действии лишь общим, разумеется, более про-

———————

1 Vita. S. Ott. II, 14.

2 Там же. Ш, 4.

55

стым, традиционным формам и приемам. (Ср. также слова Краледв. рукоп.. : «Где отец давал богам явства», т. е. именно старший в доме). О том, что храмовая служба у балтийских славян исполнялась, по словам Гельмольда, с особенным тщанием и благоговеянием, было говорено выше. Наибольшей подробностью отличается дошедшее до нас в сочинении Саксона Грамматика описание службы в честь Святовита Арконского, — в ней заключаются главные моменты богослужения: жертвоприношение, гадание, молитвы жреца и обращенные им к народу поучения, наконец, жертвенная трапеза с попойкой и увеселениями народа; служение Святовиту в Арконском храме выработалось в совершенно специальную форму, в точности установленную и ежегодно в таком виде исполняемую. В таком же роде, хотя, разумеется, с местными специальными оттенками, было служение богам в Штетинском и Ретрском храмах (см. выше стр. 52) и в других местах. Что касается Волыни (Поморской), то там, по словам Эбона, «народ имел обычай праздновать в начале лета торжество какого-то божества; на этот праздник для игр и плясок сходилось множество народа. Когда волынцы обращались в христианство, — продолжает тот же автор, — тоща, по приказу Отгона, преданы были огню большие и малые идолы, стоявшие на открытом месте. Некоторые из жителей тайно унесли и скрыли несколько небольших, украшенных золотом и серебром изваяний. Пришло время названного языческого праздника, сошелся с обычным усердием изо всей области народ и предавался различным играм и пиршеству, когда перед него вынесли сохраненные изображения его прежних богов. Этого было достаточно, чтобы разгоряченный веселием народ снова возвратился к старому языческому обряду служения им».1

Кроме описанных общественных жертвоприношений и служений богам, совершались и частные приношения и молитвы. Заключаем об этом из следующих слов Адама Бременского: «Ход через мост (который вел к Ретрскому храму), — пишет он, — разрешается только тем, которые желают совершить жертвоприношение или вопрошать богов».2 Гельмольд говорит, что во двор святилища бога Прове допускались только жрецы, а также желавшие приносить жертву.3 О предложении в дар богам частными лицами разных драгоценных предметов, как добровольных приношений, видно из слов Саксона Грамматика: «Можно было видеть здесь (в Арконском храме) и множество обще-

———————

1 См. у Котляровского. Сказ. об Отг. 60.

2 Hist. eccl. U, 18.

3 Chron. I, 83.

56

ственных и частных даров,— говорит Саксон, — жертвованных благочестивыми обетами требующих помощи».1

Восточные славяне

также приносили как стихийным, так и личным божествам своим жертвы и гадали. «Россы, — по свидетельству Константина Багрянородного, — у весьма высокого дуба приносили в жертву живых птиц. Делали также круг стрелами, другие клали туда хлеб или что другое при себе имели. После того бросали жеребья и гадали, колоть ли им птиц и есть, или выпустить на волю».2 Воины Святослава, по словам Льва Диакона, погружали в струи Дуная младенцев и петухов, по совершении погребения воинов, павших в битве.3 Обряд этот, вероятно, имел значение жертвоприношения воде. Выше (стр. 34 и cл.) приведены были разные свидетельства о принесении русскими жертв кровных и бескровных болотам, колодезям, озерам, рощам, горам, холмам, светилам небесным, наконец, личным божествам. Нестор, перечислив русских кумиров, поставленных Владимиром в Киеве, прибавляет: «Жряху им, наричтощы я богы; привожаху сыны своя и дщери, и жряху бесом, оскверняху землю теребами своими, и осквернися кровьми земля руска и холм от» (на котором стояли кумиры). «Жряху ему (кумиру, поставленному Добрыней в Новгороде) люди Ноугородстии, аки Богу».4 В житии Константина Муромского говорится, что русские язычники приносили требы озерам и рекам, прибегали к воде в немощах и повергали в колодези деньги. «Где коня з а к а л а ю щ и и?» — восклицает автор жития

———————

1 Hist. Dan. 825. — К жертвенным обрядам следует отнести и характерный обычай лютичей, упоминаемый Титмаром: «При заключении мира, — говорит он, — лютичи отрезают у себя в о л о с ы с макушки и передают их другой, договаривающейся с ними стороне, правой рукой, вместе с пучком травы» (Chron. VI, 18). Замечательно, что, по свидетельству Геродота, сходным образом чествовались на острове Делосе умершие гиперборейские девы: местные девушки и юноши, в виде чествования умерших дев, приносили на могилу свои волосы, намотанные на прялки (девушки) или на какое-либо растение (юноши). (IV, 34). —Вольский рассказывает, что чехи в 734 году, оплакивая смерть Любуши, бросали в возженный у ее могилы огонь обрезанные волосы и ногти (M. Bielski. Kron. ws. sw. L. 220).—До сего времени в Черногории матери и сестры умершего отрезают свои косы и кладут их в могилу вместе с дорогим покойником. (Афанасьев. Поэт. воз. I, 117.)

2 Штритер. Изв. Виз. ист. III, 39.

3 Срезневский. Яз. богосл. 21.

П. С. Р. Л. I, 34.

57

об искорененном языческом обычае.1 «Твое конунгонское величество и твое лицо, воспитатель мой, остаются всегда ласковы и светлы, — говорил Олаф князю Владимиру, — кощы ты не ездишь в капище, и не приносишь божествам жертв; в противном случае ты представляешься мне мрачным и скучным».2 В Слове Христолюбца упоминается о «жертвах идольских», «покладывахут им (богам) теребы и куры им режють», там же и в других упомянутых выше (стр. 40) поучениях говорится о «несчастливых жертвах», о «Диевом служении и кладении треб», о «кладении треб V Роду и Рожаницам, упирем и берегиням», о «молении короваев», о питии чаш на пирах в честь идолов, о заклании кур идолам, о метании жертв в воду, о предложении «бесам» молока, масла, яиц и «всего потребного». Архиепископ Макарий Новгородский писал еще в 1534 г. в Вотскую Пятину: «И молятца деи по скверным своим молбищом древесом и каменью... и жертву деи и питья жрут и пиют мерзким бесом».3 Обычаи языческих жертвоприношений оставили глубокие, неизгладимые следы и в современной нам народной жизни. До сего времени народ предлагает стихийным божествам и духам или святым, заменившим собою древних богов, жертвенные дары. Приведу несколько примеров: великорусские поселянки встречают весну с пирогом, который кладут в дар ей на землю.4 В городе Котельниче (Вятской губернии) сохранился обычай приносить в жертву кур, с целью отвратить болезнь или какое-нибудь другое несчастье. Избирают для этого кур- трое цыплятниц, т. е. таких, которые вывели цыплят по три раза; перья их и внутренности тщательно собираются в корчагу, а ощипанных кур варят и ставят на стол. Призывается священник; отслужив молебен, он благославляет жертвенное мясо и окропляет его св. водою. Оставшиеся от этих кур кости складывают в ту же корчагу, в которую прежде положены были перья и внутренности, и все это вместе с корчагою бросают в реку или прячут в лесу.5 (Ср. в Слове Христолюбца: «Куры им (богам) режють»; в Слове о том, како первое погани веровали в идолы: «О убогая курята, оже не на честь святем породишася, ни на честь верным человеком, но на жертву идолам режються».) В Орловской губ. и доныне режут кур под овином 4-го сентября, следовательно, при

———————

1 Костомаров. Пам. стар. р. лит. I, 235.

2 Сага Олаф. Тригвес. Рус. Ист. Сбор. IV, 47.

3 Доп. к акт. ист. I, 27—28.

4 Сахаров. Сказ. р. нар. II, VII, 22.

5 Эти. Сбор. V, 68—72.

58

начале молотьбы; в других же местах уцелел обычай резать в овине петуха 1-го ноября.1 (Ср. в церковном уставе Владимира о молитвах «под овином», в Слове Христолюбца: «молятсь огневе под овином».) В Пошехонском уезде (Ярославская губ.) до сего времени некоторые деревья, рощи, колодези считаются святыми и чествуются приношениями, молебнами и крестными ходами.2 Суеверные рыболовы весною умилостивляют водяного, бросая ему в дар лошадь в реку и делая в честь его же возлияние масла в реку, в некоторых же местах мельники приносят ему (черту) в дар раз в год черную откормленную свинью.3 (Ср. в церковном уставе Владимира о молитвах «в рощении и у воды», в послании митрополита Иоанна Русского: «и еже жрут бесом и болотом и к л а д е з я м»; в Густинской летописи: «иные кладезем, озером, рощениям жертву приношаху»ит. п.). Ублажение домового и дворового духов посредством жертвенных угощений во многих, местах еще не вышло из обычая. (См. ниже в статье: «Огонь»). Сохранился также обычай в известные праздничные дни, в честь празднуемого в соответствующий день святого, убивать купленного на общий (мирской) счет быка, теленка или барашка. «На Петров день барашка в лоб», — говорят крестьяне. Мясо животных, закалаемых к праздникам, называется «моленым кусом». (Ср. в Слове Христолюбца выражения: «короваи молят», «моленое то брашно».)4 Пермяки в Ильин день приносят в часовни, в коих празднуют Пророку Илии, жареные козьи и бараньи головы с горохом, служат молебны и просят защиты скоту и овощам. Празднуя день Марии Голендухи, приносят в часовню жареных кур и индеек, испрашивая покровительства домашним птицам.5 (Ср. в послании архиепископа Макария: «Жертву приношаху кровную бесом, волы и овцы, и всяк скот и птицы».) Исторические памятники свидетельствуют о том, что и на Руси приносились иногда в жертву "люди. Ибн-Даста, говоря о высоком значении у русов знахарей, прибавляет: «Взяв человека или животное, знахарь накидывает ему петлю на шею, навешает жертву на бревно и ждет, пока она не задохнется, и говорит, что это жертва Богу».6 Владимир, после победы над ятвягами, по словам

———————

1 Афанасьев. Поэт. воз. III, 770—771.

2 Тр: Яросл. ст. ком. V, 160.

3 Сахаров. Сказ. р. нар. II, VII, 21. —Терещенко. Быт р. нар. VI, 11—12.

4 Тихонравов. Лет. р. лит. IV, 3: 89, 92, 93.

5 Перм. Сбор. II, 30.

6 Гаркав и. Сказ. мусульм. 269.

59

Нестора, творил «потребу кумирам с людьми своими. И реша старцы и бояре: мчем жребий на отрока и девицю, на кого же падет, того зарежем богом». Жребий пал на варяга-христианина, который и был принесен в жертву.1 «Уже не идолослужители зовемся — христианами, — говорит митрополит Иларион (XI в.), — уже не з а капаем бесом друг друг а».2 В русских сказаниях и былинах еще живет воспоминание о человеческих жертвах. Стенька Разин, по свидетельству Страуса, принес в дар Волге свою любовницу, пленную персидскую княжну.3 Садко в русской былине бросается спутниками своими в море, как умилостивительная жертва царю морскому.4 Жертвенной крови и у русских (как у южных и западных славян) приписывалась особенная сила: «Уже нежертвенныя крове вкушающе погибаем, — говорит митрополит Иларион, — но Христовы пречистыя крови вкушающе спасаемся».5 Воспоминание о чудодейственной силе крови жертвенного животного сохранилось у русских до нашего времени. Так, в некоторых местах северо-восточной России кровью убитой к Рождеству свиньи брызгают в огонь, на котором обжигают тушу, и думают, что вследствие такого обряда нечистая сила перестанет ходить по хлевам и портить скотину.

Между различного рода гаданиями, совершаемыми в разных местах России, связанными обыкновенно с известными праздниками, а потому имеющими обрядное значение, мы встречаем такие, которые совпадают с упомянутыми выше гаданиями древних южных и западных, именно балтийских славян. Сюда принадлежат прежде всего гадания по внутренностям жертвенных животных, вероятно, в старину бывшие в обычае и у русских. Заключаем об этом по уцелевшему доныне обычаю гадать по селезенке кабана, убитого на коляду, о том, будет ли зима холодная или с оттепелями, а также по зернам, найденным в зобу гуся, зарезанного 24 ноября, какой именно хлеб родится в будущее лето; ходить на святках в сарай, где стоят свиные туш и, от которых, по народному поверью, слышится голос, определяющий будущую судьбу гадающего. В Изборнике Святослава (1073 г.) упоминается «ижтробьный влъхв».6 (Ср. обычай у болгар «глядеть в ут-

———————

1 П. С. Р. Л. I, 35.

2 Чт. Об. ист. и др. 1848. VII, II, 32.

3 Костомаров. Бунт. Ст. Раз. 94.

4 К. Данилов. Др. р. ст. 235.

5 Чт. Об. ист. и др. 1848. VII. II, 32.

6 Афанасьев. Поэт. воз. II, 259; Ш, 424.—Абевегар. суев. 152.

60

робу», гадать по салу убитого животного.) О гаданиях относительно предмета жертвоприношения, посредством жеребьев, имеем свидетельства древних писателей: россы, по словам Константина Багрянородного, бросали жеребья и гадали, колоть ли им птиц или пустить на волю; в Несторовой летописи читаем: «мчем жребии на отрока и девицю, на кого же падет, того зарежем богом»; 1 в былине «Садков корабль стал на море», Садко обращается к своим товарищам, желая узнать, кого следует принести в жертву морю (морскому царю): «А и режьте жеребья вы волжены—а и всяк-то пиши на имена — и бросайте их на сине море».2 Гадания по ходу коня и посредством печений или вообще кушаний, возведенные у балтийских славян в литургический обряд и, без сомнения, ведущие свое начало из глубокой древности, также известны в России: девушка на святках садится на лошадь, завязывает ей глаза и дает ей волю идти в ту сторону, куда она хочет, заключая по ходу ее о том, быть ли ей замужем или остаться без жениха; или выводят из конюшни лошадь через оглоблю: зацепит она ногой оглоблю, или перешагнет — служит худым или хорошим предзнаменованием.3 В Малой Руси на рождественских святках соблюдается следующий обряд: отец семейства садится за стол, на котором стоят кушанья, обставленные снопами. Он спрашивает: «Видите ли вы меня, дети?» Ему отвечают: «Не видим». Он говорит: «Ну, дай Бог, чтобы и на тот год не видели».4 Нельзя не заметить во всех этих гаданиях разительного сходства с вышеописанными гаданиями в Ретрском, Штетинском и Арконском храмах.

До нас не дошло в древних письменных памятниках описания обряда общественного жертвоприношения восточных славян. Впрочем, картину этого обряда мы находим в двух старинных обрядных песнях, сообщенных Сахаровым. Первая из них поется

———————

1 П. С. Р. Л. I, 35. К. Данилов. Др. р. ст. 234.

3 Абевега р. суев. 153. — Сахаров. Сказ. р. нар. I, п, 67.

4 Костомаров. Слав. миф. 97. — Совершенно сходный святочный обычай встречается и у южных славян. Так, вГерцеговине, на рождественский праздник, берут двое «чесницу» (хлеб) и ставят между собою. Один спрашивает другого: «Виден ли я из-за хлеба?» Другой отвечает: «Немного виден». Тогда первый говорит: «Нынче немного, пусть же в будущем году совсем не буду виден». (Kapayuh. Срп. pje4H. 356.) —Тот же мотив повторяется и в болгарском рассказе. Пришел поп в село за получением обычного праздничного сбора с поселян съестных продуктов. Сложив свою добычу в кучу, он скрылся за нее и спросил: .«Видите ли меня, селяне?» — «Видим тебя, видим», — сказали селяне. — «Дай Бог, чтоб в будущем году не видели!» — воскликнул поп. (Чолаков. Болгар. н. сб. 133.).

61

во время ночного шествия, служащего изгнанию «коровьей смерти» (см. ниже ст.: «Смерть»); в ней изображается умилостивительное жертвоприношение, при котором произносится проклятие на смерть (заклинается смерть):

...Старцы старые.

Колят, рубят намертво

Весь живот поднебесной

На крутой горе, высокоей,

Кипят котлы кипучие.

В тех котлах кипучиих

Горит огнем негасимыим

Всяк живот поднебесной.

Вокруг котлов кипучиих

Стоят старцы старые,

Поют старцы старые

Про живот, про смерть,

Про весь род человечь.

Кладут старцы старые

На живот обет велик,

Сулят старцы старые

Всему миру животы долгие.

Как на ту ли злую смерть

Кладут старцы старые

Проклятьице великое.1

В другой песне — святочной, изображено приготовление к жертвенному закланию козла на Коляду, что несомненно подтверждают как повторяющийся в песне несколько раз припев: «Ой колядка!», так и прямое указание в песне на пение молодцами и девицами «песен колядушек»: За рекою за быстрою, Ой колядка, ой колядка!

Леса стоят дремучие,

В тех лесах огни горят,

Огни горят великие,

Вокруг огней скамьи стоят,

Скамьи стоят дубовые,

На тех скамьях добры молодцы,

Добры молодцы, красны девицы

Поют песни колядушки

———————

1 Сахаров. Сказ. р. нар. II, VII, 13.

62

Ой колядка, ой колядка!

В средине их старик сидит,

Он точит свой булатный нож.

Котел кипит горючий,

Возле котла козел стоит,

Хотят козла резати.

Ой колядка, ой колядка!...

По совершении общественного жертвоприношения следовало съедение мяса жертвенного животного — жертвенная трапеза (пиршество) и попойка с играми, песнями и плясками. Константин Багрянородный, говоря о россах, что они бросали жеребья и гадали, «колоть ли им птиц и есть, или выпустить на волю», подразумевал, конечно, гадание о жертвенной, а не о простой трапезе. В «Слове о том, како первое погани веровали в идолы» после упоминания о курах, которые «на жертву идолам режються», прибавлено: «и то блутивши сами яд ять». Далее, в том же слове, читаем: «проповедающе мясо, и масло, и яйца, и вся потребная бесом... и то все проповеданье сами едять и пиють, их же не достоит ни псом ясти». В приведенной выше (стр. 62) песне, исполняемой при изгнании «коровьей смерти», старцы, прежде чем приступить к закланию животных,

Ставят столы белодубовые,

Стелят скатерти браные.

Очевидно, в этих стихах изображены приготовления к предстоящему жертвенному пиршеству. Мясо жертвенных животных варится в «котлах кипучих», с тем, разумеется, чтобы впоследствии быть съеденным жертвователями. Такое же назначение, несомненно, имеет и мясо упоминаемого во второй вышеприведенной (святочной) песне козла, обреченного на заклание. Его собираются резать возле пылающего костра и кипящего «котла горючего», следовательно, мясо его будет вариться для предстоящей общественной трапезы. В некоторых местах России крестьяне при запашке варят брагу, носят в церковь освящать часть баранины, черного петуха и хлебы, и потом пируют сообща целой деревней.2 Кроме того, существует упомянутый выше (стр. 59) обычай, в известные праздничные дни, напр., Ильин день, Петров день, день Прокопияжатвенника и пр., убивать и затем варить или жарить и съедать

———————

1 Сахаров. Сказ. р. нар. I, III, 16.

2 Терещенко. Быт. р. нар. V, 34—35.

63

купленного на общественный счет быка, теленка или барашка, резать и съедать «рождественского кабана», «пасхального барашка» и т. п. Все это представляет несомненные остатки языческих жертвоприношений со следовавшими за ними общественными пирами. Барашка, зарезанного в день Прокопия-жатвенника, едят с песнями и плясками. Несъедобные части жертвенного животного (голова, кости, внутренности и пр.), по совершении над некоторыми из них гадания, если таковое входило в обряд жертвоприношения, вероятно, зарывались в землю, сжигались или топились в воде, или же, наконец, сохранялись как чудодейственный талисман. На это указывают ныне соблюдаемые обычаи зарывать кости пасхального барашка на нивах, с целью предохранения последних от града, или сберегать и затем бросать их в огонь во время грозы, чтобы молния не ударила в избу, зарывать в укромном месте кости рождественского кабана, также кости зарезанного под новый год поросенка,2 топить, как сказано выше, перья, внутренности и кости «кур-троецыплятниц» и т. п. — Упомянутое выше питье «в ? о з е х» в честь Переплута, вообще питие «мерзким бесом» («пьют о идолех своих», сказано в Слове Христолюбца) оставило также очевидные следы в обычае пить за столом чашу с песнями во славу Христа, Богородицы и святых, заменивших собою у обращенных в христианство язычников их прежних богов. Феодосии Печерский советует не петь тропарей за застольными чашами, предлагая пить только в начале обеда одну чашу во славу Христа, да другую в конце — во славу Богородицы, и еще третью за здравие Государя.3 Пиры и попойки естественно соединялись с играми и песнями: «Схожахуся на игрища, — пишет Нестор, — на плясанья и на все бесовские игрища» (в других списках: «песни»), и в другом месте: «но сими дьявол льстит и другими нравы, всяческими лестьми, пребавляя ны от Бога, трубами и скоморохи, гусльми и русальи. Видим бо игрища утолчена и людей много множьство, яко упихати начнут друг друга, позоры деюще от беса замышленного дела».4 «Не подобае крестьяном (т. е. христианам) игр бесовских играти, еже есть пласанье, гуденье (т. е. игра на инструментах), песни мирския и жертвы идольския», — говорится в Слове Христолюбца, и там же предлагается христианам избегать «все службы идольския».5 Из многочисленных позднейших свидетельств о разгульных празд-

———————

1 Петрушевич. Общер. днев. 61.

2 Афанасьев. Поэт. воз. I, 187; II, 253—254, 258.

3 Филарет. Обз. дух. лит. I, 17.

4 П. С. Р. Л. I, 6.

5 Тихонравов. Лет. р. лит. IV. 3: 90, 94.

64

нествах, отправлявшихся народом в известные дни года, по старинному языческому обычаю, в разных местах России, приведу несколько слов из Послания игумена Елиазарова монастыря Памфила псковским наместнику и властям (1505 г.): «Аще бо еще есть остаток неприязни в граде сем (Пскове), — писал игумен Памфил, — и зело не престала зде еще лесть идолская, кумирское празднование, радость и веселие сотонинскы, в нем есть ликование и величание диаволу и красование бесом его в людях сих, неведящих истины. си бо на всяко лето, кумирослуженным обычаем сотона призывает в град сей и тому, яже жертва, приносится всякая скверна и беззаконное богомерзкое празднование. Еда бо приходит велий праздник день Рождества Предтечева, и тогда во святую ту нощ мало не весь град взмятется, и взбесится, бубны и сопели, и гудением струнным, и всякими неподобными играми сотонинскими, плесканием и плясанием... въстучит бо град сей и возгремят в нем люди... стучат бубны и глас сопелий и гудут струны, женам же и девам плескание и плясание и главам их накивание, устам их неприязнен клич и вопль, всескверныя песни, бесовская угодия свершахуся, и хребтом их вихляние и ногам их скакаиие и топтание; ту же есть мужем же и отроком великое прелщение и падение, но яко не женское и девическое шатание блудно и възрение, такоже и женам мужатым беззаконное осквернение, тоже девам растление».1

Подведя итоги всему сказанному относительно обрядов, сопровождавших жертвоприношения у восточных славян, находим в них, при естественной их простоте, большое сходство с таковыми же обрядами южных славян: жертвоприношению нередко предшествовало гадание относительно предмета жертвы; обрядом руководил князь со старцами и боярами, или вообще старший в роде (и у южных славян старцы руководят жертвенным обрядом, напр. в честь св. Георгия; в Краледв. рукоп. «отец давал богам яства»). Жертвенное животное закалали старцы же, творя при этом молитвы или заклинания («поют старцы старые», говорится в песне, кладут на смерть «проклятьице великое»), или же при звуке песен парней и девушек («добры молодцы, красны девицы—поют песни колядушки»); по внутренностям убитого животного гадали, чудодейственную кровь его пили или разбрызгивали, для отогнания злых демонов. (Ср. сходное значение жертвенной крови у южных и западных славян. Ср. о том же предмете, ниже, в ст.: «Животный мир».) Головы, внутренности, кости, перья и прочие несъедобные части жертвенного животного сжигались, зарывались или топились

———————

1 Доп. к акт. ист. I, 18.

65

в воде; после жертвоприношения следовала общественная трапеза, за которой съедалось мясо жертвенных животных и пились чаши во славу богов, а затем толпа предавалась увеселениям и шумному разгулу, разнузданным пляскам и играм, при звуке песен и гудьбы. (Послежертвенный пир, попойка и разгульное веселье - черты общие праздничным обрядам и обычаям всех языческих славян.)

 

 

III. Основы религиозного мировоззрения древних ариев Ирана и Индии, древних греков и пелазгов, древних италийцев и народов литовского племени

Первым, главнейшим поводом к поэтически-музыкальному творчеству каждого народа, в особенности в младенческом периоде его развития, служат религиозные обряды, у всех народов с древних времен обыкновенно сопровождавшиеся пением, звуками инструментов и нередко плясками, и обнимавшие, так сказать, всю шкалу народного творчества. Религиозные обряды естественно возникали и складывались соответственно мировоззрению, религиозным понятиям и верованиям народа. Присматриваясь к явлениям окружающей его природы, первобытный человек не мог не заметить в ней чего-то могучего, постоянно влияющего на его собственное существование. «Отделив себя от остального мира, человек увидел всю слабость и ничтожность свою перед тою неодолимою силою, которая заставляла его испытывать свет и мрак, жар и холод, наделяла его насущною пищею или карала голодом, посылала ему беды и радости. Природа являлась то нежной матерью, готовой вскормить земных обитателей свою грудью, то злой мачехой, которая вместо хлеба подает твердый камень, и в обоих случаях всесильной властительницей, требующей полного и безотчетного подчинения. Поставленный в совершенную зависимость от внешних влияний, человек признал ее за высочайшую волю, за нечто божественное, и повергся перед ней со смиренным, младенческим благоговением». Он не ограничился, однако, поклонением стихийным силам и явлениям природы; в воображении своем он населял весь окружающий мир личными божествами, добрыми и злыми, как представителями наиболее выдающихся, наиболее влияющих на его жизнь, обусловливающих его существование явлений. К ним, этим стихийным и личным божествам,

67

взывал он о помощи в молитвах и песнях, в честь их воспевал" он благодарственные или хвалебные гимны, им приносил он благодарственные или умилостивительные жертвы; их же, с другой стороны, в наивном убеждении, что боги, подобно человеку, нуждаются в пище, подчиняются молитве людской, воодушевляются воспетыми им гимнами и исполненными в честь их обрядами, — он заклинал и сковывал силою молитвенного слова, силою религиозного обряда.

«Религиозное миросозерцание древних ариев, — говорит Дункер, — усматривало в благодетельных, благосклонных человеку явлениях природы силу добрых духов, в явлениях же, вредящих его благосостоянию, — силу злых духов: свет составлял для ариев радость и жизнь, мрак — страх и смерть». 1 С другой стороны, опустошительному действию палящих лучей солнца, производящих засуху, противопоставлялась благодатная сила дождевой влаги. Основой религиозного мировоззрения древних ариев служила противоположность и борьба между добрыми богами света и влаги и злыми—мрака и засухи. Религиозный культ их заключался в испрашивании света и влаги, в ограждении себя от мрака и засухи. Но было время, еще более древнейшее, когда и засуха не могла страшить их, — время, когда прародители древних ариев обитали еще в той мрачной и холодной стране, воспоминания о которой сохранились в Авесте: «Десять было там зимних месяцев, — говорится в Авесте о первой, созданной Агурамаздой стране, — и два летних, и были они холодны водой, холодны землей, холодны деревьями... Когда же наступала зима, наступали и всякие бедствия». 2 В этой стране мрака и стужи, разумеется, главнейшую божественную отраду составлял свет небесный, как благое начало, как победоносный поборник мрака и злых сил, олицетворившийся в образе единого верховного владыки вселенной, живущего на небесах. В Риг-Веде встречается намек на существование, в древнейшие времена, бога D у aus, имя которого означает небо и воздух,— бога, великого отца, ниспосылающего на землю лучи дневного света. От одного корня с Dyaus происходят названия бога:

———————

1 Duncker. G. d. Alt. Ill, 29. Величайшая масса света проявлялась в том блаженном саду, у горы богов (т. е. на небе), куда, по верованию иранцев, когда кончился золотой век, удалился Иима (индийский Иама), где одновременно светили солнце, луна и звезды, где царил вечный свет и никогда не наступало мрака. Может быть, воспоминание об этом светлом жилище Иимы сохранилось в наших колядках, где очень часто, в форме, сделавшейся почти стереотипною, говорится о тереме, в который через три его окошечка в одно и тоже время светят солнце, луна и звезды.

2 Vend. I, 9, 10, 12.

68

греческое — ????, ????, латинское — deus, литовское — diewas и т. д. Из этого можно заключить, что все названные народы, до их отделения от общеарийского корня, для обозначения своего небесного бога имели одно название. «Бог Dyaus был рано забыт, — замечает Велькер, — поэты и жрецы вводили, вместо него, новые имена: Агни, Индры, Митры и т. п. Признание этого факта внезапно озаряет лучом света темный мир древнейшей мифологической идеи, лежащей в основании верований арийских народов». 1

Основная идея древнеарийского верховного бога, представителя небесного света, поборника тьмы и злых демонов, выразилась в

Иране

в лице бога Ормузда или Агурамазды, т. е. премудрого владыки, «величайшего из богов», как именует его древняя надпись. 2 Геродот, описывая религию персов, говорит, что они имеют обыкновение приносить Зевсу жертвы на высших вершинах гор, «причем призывают весь небесный круг».3 Без сомнения, Геродот под именем Зевса понимает бога небес Агурамазду. Последний, по словам Авесты, есть высший из богов, создатель неба и земли, податель всех благ. Его называют, в гимнах Авесты, блестящим, величественным, источником радостей и добра, святейшим, мудрейшим, всеведущим, чистым. Он не только создал мир, но и постоянно управляет им, он — владыка всего творения, превысший царь: «Восхваляю Агурамазду, — читаем в Авесте, — создавшего скот, создавшего чистоту, воду и добрые деревья, создавшего блеск света, землю и все благое. Ему принадлежат царство, могущество, власть». Митра, обращаясь к Агурамазде, с воздетыми к небу руками, называет его «небесным, святейшим, творцом мира, чистым». 4

Явление небесного света самым осязательным образом проявлялось в ослепительном блеске солнца. Поклонение солнцу, как небесному светилу, как физическому явлению, засвидетельствовано многими гимнами Авесты, где неоднократно встречаются молитвенные обращения к солнцу: «Взойди, блестящее солнце, снабженное быстрыми конями, — взывают к нему в Авесте, — поднимись на Нага berezaiti (высокую, небесную гору) и свети тварям..., на

———————

1 We 1с k er. Gr. Gotterl. I, 135.

2 Duncker. G. d. Alt. IV, 66.

3 Herod. I, 131.

4 Spiegel. Avesta Ш, V—VII; Onnazd-yast; Jacna XXXVII, 1—3; Mihr-yast. 73—74.

69

пути, созданном Агурамаздой, (на пути) обильном влагой, в воздухе, созданном богами!»1 Солнцу приписывали, как и звездам, очистительную силу:2 «Восхваляем солнце бессмертное, блестящее, снабженное сильными конями, — восклицает певец Авесты. — Когда солнце светит, когда блистает его свет, то являются небесные добрые гении (Yazatas). Они собирают блеск, они распространяют блеск, они распределяют блеск по созданной Агурамаздой земле... Когца солнце возрастает, то земля, созданная Агурамаздой, бывает чиста, бывают чисты воды рек, вода семен, вода морей, вода прудов, тогда очищаются чистые творения, принадлежащие Cpenta Mainyu (т. е. Агурамазде). Если же солнце не взошло бы, тогда Дэвы (злые духи) убили бы все живущее; тогда ни один небесный Yazata не был бы в состоянии отстранить их, противостоять им». Авеста называет солнце «оком Агурамазды». — Народы Ирана поклонялись и богу солнца, в лице Митры, которого почитали владыкою света и правды, победителем тьмы и стужи, подателем урожая полям, пищи и плодородия стадам, наконец, богом войны и подателем побед над врагами: «Я сотворил его (Митру), —говорит Агурамазда, — столь же достойным почитания и поклонения, как я сам». Митра появлялся с востока, восседая во всем своем величии на блестящей колеснице, запряженной четырьмя быстрыми белыми конями. Никогда не дремлющий, всегда бдящий, он следил за всем происходящим в мире тысячью ушей, десятью тысячами очами. Он в одно и тоже время и милостивый, и ужасный, мстительный бог; деятельность его в том или другом случае бывает настолько же благодетельна, сколько и разрушительна. И в этическом отношении он великий бог, враг лжи, он же — покровитель договоров: «Восхваляем Митру... приказывающего водам бежать, деревьям расти. (он) податель тучности стад, владычества, детей, жизни». «Быстрых коней дарит Митра, обладающий пространными пастбищами, если ему не говорят лжи... Пусть он придет к нам и подаст защиту, радость, милость, исцеление, победы... Митра, поддерживающий столбы высокого жилища, делает его сильным, непоколебимым, подает этому жилищу множество скота и людей, если он бывает удовлетворяем; другие жилища, гце ему наносится оскорбление, он разрушает. Ты и злой и благой в одно и тоже время; о Митра, для стран, для людей; ты владыка, о Митра, над миром и раздором в странах... Даруй нам богатства, силы и победоносности, насыщения и исцеления, добрую славу и чистоту души, величие и познание

———————

1 Vend. XXI, 20, 22.

2 Spiegel. Avesta III, XX; Qarahet-yast 1—3; Jacna. I, 35.

70

святости». «Митра стоит во главе битвы; стоя в битве, он разгромляет ряды борющихся». 1 Он, могущественный, насылает на них наказание и страх, он сносит головы людей, обманывающих Митру. Митру, в его блестящей поездке по небу, сопровождают божественные герои, поражающие злых духов: ему предшествует Верефрагна (Verethraghna), с правой стороны несется Craosa, «святой», с левой — Rasmus, сильный, с Митрой же шествует и огонь. Колесница Митры защищается тысячью луков, тысячью златоконечных стрел, тысячью коней, тысячью метательных дисков, тысячью ножей, тысячью палиц. Митра сам держит в руке страшную палицу, «сильнейшее из оружий, победоноснейшее из оружий», которой страшатся Ариман и все прочие злые духи. Этой же палицей он карает страны, противные Митре: он избивает ею коней и людей. Ему, богу солнца, приносились в жертву белые кони (Ксенофонт). В войске персидского царя Дария (последнего) содержался «солнцев конь», украшенный золотой сбруей, покрытый белой попоной. 2 В войске Ксеркса, отправлявшегося на войну против греков, по свидетельству Геродота, находилась священная колесница, в которую было запряжено восемь белых коней; управитель колесницы шествовал за ней пешком, держа вожжи в руках, так как ни один смертный не смел садиться на нее.3 Геродот называет ее колесницей Зевса, но не может быть сомнения, что это была колесница, посвященная Митре.

Хранительницей небесной влаги Авеста называет женское божество Ardvi-cura Anahita, т.е. высокую, чистую (незапятнанную) богиню. Она описывается в виде сильной, красиво сложенной девы, с блестящим ликом и прекрасными руками, «более блестящими и большими, чем кони». На голове ее красовалась золотая диадема, украшенная ста звездами, в ушах — золотые серьги, на шее — золотое ожерелье; широкое золотое одеяние, спускавшееся многочисленными складками, обхватывало ее стан, на ногах надеты были золотые сандалии. Груди ее свешивались через пояс. Верхняя одежда ее была сделана из блестящего бобрового меха (т.е. из гладкого меха водного животного). Она ехала в колеснице, в которую запряжены были четыре белых животных. Анагита была богиня самая благодетельная: источник небесных вод есть в то же время и источник плодородия и жизни. К ней обра-

———————

1 Spiegel. Avesta III, XXV—XXVI; Mihr-yast. l, 3, 28, 33, 36, 65, 70, 96, 97, 100, 101, 125, 127, 132.

2 Duncker. G. d. Alt. IV, 126. Herod. VII, 40, 55.

71

щались с разными молитвами, преимущественно же беременные женщины молились ей, прося от нее помощи в родах. Она давала девицам мужей, очищала мужское семя, очищала тела женщин для родов и даровала женщинам благополучные роды и надлежащее молоко. Высокое значение ее доказывается тем, что к ней обращались с жертвоприношениями и молитвами самые знаменитые божественные герои, и сам Заратустра, и даже Агурамазда; ей поклонялись не только в Иране, но и в Каппадокии, именно в Армении, даже в Бактрии, Дамаске и Сарде. К ней взывали о помощи и иноверцы.1 Богиня эта, очевидно, сделалась прототипом позднейших малоазийских и греческих богинь луны, которым приписывались разные благодетельные качества, особенно же покровительство родам и дарование здоровья и жизни. — Другим хранителем или источником небесной влаги был «великий владыка, Пуп вод», божество мужского пола, творец и благосклонный покровитель человека, живший в водах небесного озера Воуру-Каша, по выражению Авесты, «приносящий пользу призывающим его», «имеющий самый чуткий слух», по отношению к предлагающим ему жертвы.2 Непосредственным же подателем дождя Авеста называет блестящую звезду Тистрию, вступающую в ожесточенную борьбу со злым демоном Daeva Apaosa, представителем засухи. 3

Агурамазде, по учению Авесты, подчинялась толпа добрых духов. Все они жили на востоке, на высоте, вблизи солнца и звезд. Им противополагалась толпа злых духов, обитавших на западе или холодном севере, в темных подземельях, во мраке ада, самом дурном месте. Во главе их стоял Ариман, Angro-mainyus, т. е. злое мыслящий, названный так в противоположность Агурамазде, которому давался эпитет Cpenta-mainyus, т. е. святое или доброе мыслящий. Добрым духам (bagha) принадлежали: свет, вода, плодородная земля, добрые растения, нивы и пр.; злым духам (daeva) принадлежали: тьма, холод, засуха, ядовитые травы, болезни, смерть и пр. Все звери, живущие в норах и вредящие нивам (крысы, мыши, муравьи и т. п.), пресмыкающиеся животные (черепахи, ящерицы и пр.), насекомые (комары, вши, блохи и пр.) суть твари злого духа. Оттого величайшей заслугой считалось истребление животных Аримана; вследствие того, жрецы всегда носили с собой трость для убивания гадов. «Маги, — говорит Геродот, — соб-

———————

1 Spiesei. Avesta. Ш, XVU—XIX; Aban-yast.

2 Yacna. LXIX, 19; Zamyad-yast. 51—52.

3 Tistar-yast. Cv. также ниже ст.: «Духи тьмы и пр.».

72

ственноручно умерщвляют все, кроме собак и людей; они считают своей обязанностью избивать муравьев, змей и вообще все ползущее и летающее».1

Идея о боге небесного света не утратилась и у той ветви арийского племени, которая заселила долину Инда, перерезанную многочисленными его притоками, — «страну пяти потоков».

Представителями небесного света являются у

индусов

несколько богов: Бага, Арьаман, Митра и Варуна, из которых В а р у н а считался богом высшего неба, стражем правды, верности, прав и обязанностей человеческих, по отношению к богам. Варуна — по воззрению Вед — есть высший бог неба и земли. Одетый в золотые латы, живет он в небесных водах, в своих золотых палатах с тысячью воротами. Он указал путь солнцу и течение рекам, изливающимся в море. Живительное дыхание его (ветер) носится в воздухе. Владыка мира, он называется «четырехлицым», т. е. взирающим на все страны света. Близкое сходство Варуны с Агурамаздой очевидно.2 И в Ведах еще сохранилось древнеарийское представление Митры как высшего бога света: гимны Вед восхваляют его могущество и славу, его владычество над небом и землею, на которую он взирает никогда несмыкающимся оком. Но, в то время, как в Иране присущая богу света идея борьбы выразилась в лице Митры, светлого, сияющего сына бога небесного. Митры — победителя тьмы и стужи, — в Индии, под влиянием иных климатических условий, идея эта получила иное выражение. Здесь она воплотилась в лице бога гроз, бурь и ливней, И н д р ы, величественный образ которого в значительной степени заслонил собой образ как Митры, так и Варуны, между тем как функции сих последних, по представлению Вед, слились воедино. Так, и солнце называется в Ведах «оком Митры и Варун ы». В этом слиянии светоносная природа Митры понималась уже не столько в смысле физическом, сколько в смысле нравственном: божество Митры-ВаРуны сделалось представителем света истины, честности, справедливости, верности. — Природа страны, орошаемой пятью потоками, способствовала тому, что древнему представлению о борьбе

———————

1 Spiegel. Avesta. Ill, XLVII.-Duncker. G. d. A. IV, 129.-Herod. I,

2 Впоследствии идея высшего божества и всемогущества выразилась у индусов в лице Брамы— «души мира», источника всего бытия. Брама изображался с четырьмя лицами, обращенными на четыре стороны света.

73

светлого духа против демона тьмы были приданы существенно новые, своеобразные черты, — замечает Дункер. Здесь в середине лета засыхают пастбища, сгорают нивы, иссякают ручьи и источники, пока, наконец, могучие грозовые бури не принесут с собой желанного, долгожданного дождя. Явления столь величественные, как тропические грозы, были неизвестны ариям, пока они не вступили в эту страну... В темных тучах, поднимавшихся перед грозою, арии видели черных духов (Вритру и Аги), превращавших небесный свет в ночную тьму, тушивших солнце, как бы уносивших 1 с собою небесные воды. Буря, предшествовавшая разражению грозы, молния, рассекавшая темные тучи и тем проливавшая на землю дождь, восстанавливавшееся вновь сияние солнца на небе, — все это представлялось воображению ариев спасительными подвигами победоносного бога, который разбивал козни злых демонов, отнимал у них похищенные воды, возжигал вновь солнце, посылал на землю небесную влагу, наполнял ею ручьи и реки, давал новую жизнь иссохшим пастбищам и нивам. Эти воззрения лежат в основе величественного образа, который принял у ариев на Инде поборник демонов, бог бурь и гроз, Индра. Сонмы ветров окружают его и борются вместе с ним. Индра — борец, вооруженный копьем. Небо и земля содрогаются при треске, сопровождающем полет его копья. Этот треск есть гром, само же благодетельное копье его— молния. В многочисленных, посвященных Индре песнях Риг-Веды, он является разрушителем вражьих городов и крепостей^ победителем царей и многотысячных вражьих полчищ. К нему молятся о победе над врагами. Ему, как и Митре, приносят в жертву коней, но преимущественно быков. Индра несется на золотой колеснице, запряженной рыжими или булаными конями, или лисицами. «Хочу воспеть победы Индры, которые бог одержал своим копьем, — возглашает Риг-Веда. — У горы поразил он Аги; он излил воды и спустил реки с гор; как телята спешат к своим матерям — коровам, так воды бегут к морю. Подобно быку, Индра устремился на жертву и трижды испил приготовленного ему напитка (сока Сомы), потом он поразил перворожденных злых духов. Победив их, Индра, ты победил искусство хитрых и создал солнце, день и утреннюю зарю. Могучим ударом поразил Индра мрачного Вритру, раздробил ему плечо; как срубленное секирой дерево, Аги пал на землю. Теперь воды бегут через труп Аги и враги Индры спят тяжким сном; Индра открыл вновь пещеру вод». «Веди нас, Индра, — читаем в другом месте, — пусть толпа Марутов (ветров) предшествует поражающему, победоносному оружию богов! Подними, богатый боже, оружие, возвысь души наших воинов, укрепи силу сильных, пусть победный клик вознесется с боевой

74

колесницы. Будь с нами, Индра, когда развеваются знамена; пусть стрелы наши будут победоносны, даруй победу нашим воинам, защитите нас, боги, в битве! Пусть страх обуяет сердца наших врагов, овладеет их членами!»

И так, независимо от существования и в Иране, и в Индии небесного верховного бога вселенной (Агурамазды и Варуны, выступившего на место бога, великого отца, Dyaus), особенно выдаются и в значительной степени заслоняют собою образ последнего, с одной стороны, (в Иране) сияющий ослепительным блеском бог солнца. Митра, с другой (в Индии) — потрясающий молниеносное копье, несущийся в вихре, разражающийся ливнями бог-громовник, Индра, именуемый Риг-Ведой сыном небесного бога Dyaus, как Митра в Авесте — созданием Агурамазды.

Бога солнца Веды величают именами Surya и Savitar; под первым именем подразумевают преимущественно восходящее, под вторым — заходящее солнце: «Уже лучи воздымают С у р ь ю, дабы все его видели. Вместе с ночью, звезды бегут, как воры, от Сурьи, всевидящего. Лучи его светло сияют над народами, подобно пылающим огням. Взойди, Сурья, перед богами, перед людьми! Своим взором ты смотришь на народы, ты шествуешь по небу, по пространным облакам, измеряя день и ночь. Твою колесницу везут семь желтых коней, светлый Сурья, далеко видящий, с сияющими волосами на голове. После мрака, взирая на тебя, мы взываем к тебе, высший свет! Разгони страдания и страх моего сердца; мы бледный страх уступаем дроздам и попугаям. Со всею победоносною силою восстал сын Адити (Aditi — вечная, бесконечная богиня) ; он попирает врага моего». «Взываю о помощи к Савитару, зовущему на свои места всех богов и людей, когда он возвращается к темному небу. Он шествует по пути поднимающемуся, он шествует по пути спускающемуся; блистая издали, он прогоняет преступление. Бог, снабженный золотым жезлом, садится в украшенную золотом колесницу; желтые кони с белыми ногами, запряженные в золотое ярмо, приносят свет. С золотыми руками Савитар шествует между небом и землею. Златорукий, обновитель, богатый, приди к нам, отгоняй от нас злых духов, приди, ты, которого мы призываем каждую ночь, приди по своему старому, крепкому воздушному пути, всегда свободному от пыли; защити нас и ныне!»

При высоком почитании света у древних ариев, естественным является и боготворение не только небесных светил вообще, но и утреннего сумрака и зари, предвестников солнца, также огня (agni), сына Агурамазды, по преданиям Вед, скрывающегося в дереве, из которого добывается посредством трения, рождающегося также в молнии, а, следовательно, и из небесных вод. Естественным

75

оказывается и боготворение воды, изливающейся из небесных источников. По учению Зороастра, все реки берут свое начало на «высокой небесной горе» (Нага Berezaiti), жилище Митры: здесь «не бывает ни ночи, ни мрака, ни холодного, ни теплого ветра, ни смертельных болезней, ни нечистоты, творения Дэв, и туман не поднимается на высокой горе». Воду молят в Авесте о даровании счастья, всяких благ, здорового потомства; вода и травы, по свидетельству Вед, изгоняют болезни. К воде, деревьям и земле молятся в гимнах Авесты. По словам Геродота, персы поклонялись, кроме Зевса (т. е. неба, или небесного бога Агурамазды), солнцу, луне, земле, огню, воде и ветрам. Поклонение ветрам засвидетельствовано также Ведами и Авестой. 1

Обращаюсь к основным положениям религиозных верований древних

греков .

При заселении западных берегов Малой Азии и Балканского полуострова, греки застали здесь родственные им племена, из которых многие известны под общим загадочным названием пелазгов. Греки принесли с собою из азиатской прародины своей, вместе с понятием о боге небесном (????, ????, Зевс = Dyaus), также и известные зародыши политеистических идей, свойственных всем народам арийской семьи. Из этих элементов, при слиянии их с верованиями и культами коренных жителей занятых ими стран — пелазгов, малопомалу развилась и сложилась религиозная система греков, в том виде, в каком мы находим ее у Гомера. Олицетворение отдельных сил природы привело к культу нимф, с древнейших времен вошедшему в состав религии греков. Отличали нимф водных, горных и лесных. Богослужение связывалось с видимыми предметами: источниками и рекам и, пещерам и, деревьям и, камнями; это открывало путь к дальнейшим олицетворениям и, наконец, к созданию целого легиона личных богов, которые все почти возникли из божественных сил. Распадение греческого народа

———————

1 Duncker. G. d. Alt. Ill, 36 и ел.; IV, 88, 89, 168. -Ludwig. D. phil-rellg. Ansch. d. Veda. 29, 54. — Mihr-yast. 50; Yacna. XXXVII, l, 2; XU, 19—25; Vend. XIX, 56, 62. —Herod. I, 131. —Подробнее о поклонении древними ариями Ирана и Индии стихийным божествам будет говорено позже, в соответствующих статьях.

2 Источниками для нижеследующего краткого очерка религиозного мировоззрения греков служили мне, кроме цитируемых мест из эпоса Гомера, Истории Геродота, Описания Греции Павсания, еще соотвествующие места из Теогонии Гесиода, Гимнов Гомера, также из сочинений: Curtius. Gr. Gesch., Weber. Allg. Weltg., Weicker. Gr. Gotterl., Preller. Gr. Myth. и др.

76

на отдельные племена и поколения повело к соответствующему расширению религиозного его сознания; еще большее осложнение и видоизменение первоначального, доэллинистического, или пелазгийского, религиозного мировоззрения произошло вследствие соприкосновения греков с иноземными народами, в особенности семитами. Широко и своеобразно разрослось, с течением времени, родословное древо греческой мифологии, много дало оно ветвей и побегов, заслонивших собою, до известной степени, общеарийскую основу их религиозной системы. Однако, все это богатое разнообразие богов значительно сокращается и упрощается, если принять в соображение, что большое число названий богов происходит вследствие того, что те же самые божества у различных племен получали различные названия (иногда, отчасти, и различный характер) ; кроме того, нередко случалось, что имя одного и того же бога снабжалось в разных местах эпитетами, относившимися к нему, как видовые наименования к общему родовому.

По древнему верованию, изложенному в теогонии Гесиода, в начале был Хаос, пустое, зияющее пространство. Из Хаоса произошла Земля, всеобщая мать (Гея), родившая Небо (Урана, Uranos = Warunas), Горы и Море (Понт) и заключавшая в недрах своих Преисподнюю (Тартар). Из Хаоса же возник Эрот, представитель производительной силы, любви, похоти. Земля и Небо вступают в брачный союз 1 и производят поколение Титанов, из которых Гиперион рождает Гелиоса (солнце), Селену (луну), Э о с (зарю), в свою очередь производяющую ветры. Младший из Титанов, Кронос, производит Зевса, в древнейших культах имеющего, подобно старинному пелазгийскому богу Гермесу, также в древнейшем его проявлении, — исключительно характер представителя небесной влаги, как Гелиос и Селена были представителями небесного света, дневного и ночного. Гром и молнию доставляют Зевсу циклопы, также рожденные Землею от Неба. Богом огня, земного и небесного, обнаруживающегося в вулканических явлениях и в молнии, издревле почитался сын Зевса, Гефест. Затем Земля сочетается с Понтом. Из этого союза происходит поколение разнообразных морских божеств, частью благих, привлекательных, частью злых и отвратительных. Таковы добрый царь ? е ? е и и дочери его, морские нимфы — Нереиды, Радуга (Ирис), смертоносные богини бурь и вихрей —

———————

1 Отношение неба к земле, как типа мужского к женскому, выразилось в греческой мифологии в сочетаниях Урана и Геи, Кроноса и Реи, Зевса и Геры, также Деметры.

77

Гарпии, морские страшилища: Сцилла, Грей, Горгоны, живущие, подобно злым духам, подвластных Ариману, на краю мира, где заходит солнце, ще обитает ночь. Мрак и Ночь, вместе с Землею и Эротом, возникают из Хаоса. Ночь производит целый ряд представителей преимущественно печальных, безотрадных явлений: богинь насильственной смерти (Кер), сон, сновидения, богинь судьбы (Мойр), всякие бедствия и горе: голод, страдания, убийства, раздор, ложь, беззакония и пр. Идея противоположности и борьбы света и мрака, так определенно и резко выразившаяся в религиозном сознании азиатских, в особенности иранских, ариев, проявилась, как видно, и в миросозерцании древних греков. Только у греков резкость контраста между областями света и тьмы значительно сгладилась. Идея о верховном боге небесном, управляющем светом и небесною влагою (Агурамазда, Варуна), в Греции, даже еще у пелазгов, выразилась в лице внука неба, Зевса, перед величественным образом которого совершенно стушевался бледный образ бога неба — Урана. Зевс восседает на вершине Олимпа, врезывающейся в облака, живет, следовательно, на небе. Все небесные явления исходят от него: он собирает тучи, посылает дождь, снег и град; потрясая щитом своим, он производит гром и молнию, бурю и непогоду. Он же, наоборот, укрощает бушующие стихии, посылает попутный ветер, дарует ясный день. В этом образе нельзя не видеть божества, в основных чертах сходного с индийским Индрою. В то время, как последний только значительно заслоняет собою образ небесного бога Варуны, Зевс Олимпийский, в первоначальном значении своем, как бог небесной влаги, вступает в борьбу с представителем неба, Ураном, в лице детей его, титанов, и побеждает его, приобретая первенство между богами, сам делается верховным небесным богом, царем или богом богов. Такое превознесение дождевого бога в Греции, стране, столь сильно подверженной губительному действию палящих, иссушающих почву лучей солнца, а потому столь нуждающейся в дождевой влаге, — весьма естественно и понятно. Возведенный в достоинство верховного небесного бога, Зевс сам становится родоначальником целого ряда богов, представителей различных явлений небесных и земных, — богов, в которых, однако, согласно с общим характером греческого духа, естественная, физическая сторона представляемых ими явлений отступает на второй план, уступая первое место стороне этической. От Зевса происходят: Афина, богиня ясного неба, поражающая грозовые тучи молниеносным копьем своим, богиня борьбы, покровительница гражданского благоустройства; Феб (т. е. светлый, чистый) Аполлон, слившийся с Гелиосом, бог солнечного света, лучом своим сокрушающий дракона Пифона, представителя мрака, согревающий

78

и освещающий весною скованную зимним холодом природу и вызывающий в ней новую жизнь и деятельность; покровитель засеянных нив, способствующий созреванию на них плодов, покровитель лесов и стад; вещий певец, предводитель муз; строгий, величественный бог нравственной чистоты. Все эти черты представляют близкое сходство с качествами и свойствами Митры. Сходство это подтверждается еще следующей характерной чертой: подобно Митре, Аполлон в одно и тоже время бывает милостив и ужасен, благодетелен и мстителен. Оружие его — разрушительные стрелы (лучи палящего солнца), приносящие чуму и опустошение в среду людей. 1 Артемида, слившаяся с Селеной, богиня луны, первоначально представляла воплощение, в женском образе, идеи Аполлона, ее брата. Скитаясь по горам и преследуя своими золотыми стрелами кабанов и оленей, она сделалась богиней охоты, покровительницей лесных зверей и стад; она же — подательница свежей, цветущей жизни, покровительница родов, кормилица детей. Далее следуют еще дети Зевса: Г е фее т, бог огня; Apec, бог войны; Афродита, богиня красоты; Гермес, покровитель стад и пастухов, искусный посредник в делах небесных и земных, вестник богов, представитель красноречия, бог дорог и перекрестков, проводник душ мертвых в царство Аида. Сыном Зевса был, наконец, и Д и о н и с, который у афинян, и соплеменных им жителей островов и,Малой Азии, почитался как представитель возрождающейся ежегодно, весною, растительной силы природы, и, специально, как представитель виноделия и связанного со вкушением вина веселия. Рядом с Зевсом стоят: жена его Гера, в древнейшем, пелазгийском, культе почитавшаяся как владычица земли и неба (ср. ниже, в ст.: «Земля» — Гера Аргивская), сестра его Деметра, богиня земли, и брат Посейдон, бог моря, игравший важную роль у прибрежных жителей Греции и Малой Азии, — мореплавателей по преимуществу; Аид (Плутон), царствующий в недрах земли, бог преисподней, владыка подземной обители мертвых, сочетающийся с дочерью Де-

———————

1 Независимо от Аполлона, почитание солнца, как светила дня, у греков подтверждается многими свидетельствами древних писателей: в клятвах, вместе с реками и землей, призывалось в свидетели и солнце — Гелиос (Ил. III, 277 и ел); ему приносились жертвы (Гомер, Атеней) ; у Эсхила — Прометей призывает «всевидящий круг солнца»; Пифагор признавал солнце за бога, и вообще философы охотно называли солнце, луну и звезды богами (Цицерон); Сократ, проведя целую ночь, до утренней зари, в размышлении, помолился солнцу и пошел; греки у Лукиана приветствуют восходящее солнце движением руки. Солнцу приписывалось, как и У древних ариев, очистительная сила: в честь Гелиоса-Аполлона с древнейших времен устраиваемы были очистительные и умилостивительные торжества, для отвращения голода, болезней, чумы. We Icke r. Fr. Gotterl. I, 402, 412—413, 459—460.

79

метры, Персефоной, представительницей, в женском образе, весеннего плодородия; ежегодно весною последняя является на поверхность земли, покрывая ее зеленью и цветами, а на зимнее время похищается обратно Аидом в подземное царство мрака и стужи. Около этих богов группируются еще многочисленные божества второстепенные и третьестепенные. Кроме того, боги вступают нередко в близкие сношения со смертными, производя на свет полубожествевных героев, из которых некоторые даже удостаиваются быть принятыми на Олимп.

Гораздо проще и первобытнее была, разумеется, религиозная система весьма интересных для славянской мифологии

пелазгов.

По свидельству Геродота, пелазги первоначально молились и приносили жертвы богам своим, не называя их даже специальными именами.1 Не было у них также ни истуканов, ни храмов; естественными же алтарями служили им высшие горные вершины. Бог, Зевс, к которому они возносили свои молитвы, то являлся как специально дождевое, то как световое божество. В последнем случае, соответственно различным фазам солнцестояния, обусловливающим теплое или холодное, ненастное время года, ему иногда придавали различные эпитеты, или даже происходило соответствующее расщепление божества солнца на два особых божества, с разными названиями. Так, напр., Зевс, святилище которого находилось в Мессене, был представителем исключительно дождевой влаги. Нет возможности перечислить все те реки,— замечает Павсаний, — у которых, по уверению местных жителей, увидел свет и воспитался Зевс. Зевс Мессенский, по местному преданию, похищенный куретами новорожденным ребенком, был воспитан на горе Ифоме двумя нимфами, которые искупали его в протекавшем у названной горы источнике. Клепсидре. Из этого источника ежедневно носили воду в святилище Зевса.2 К древнейшим и замечательнейшим культам принадлежит культ Зевса в Додоне (в Эпире), на горе Томаре, у подошвы которой находился знаменитый его оракул. Воспитанный Дриадами (Додонскими нимфами), Зевс Додоиский жил на небе, откуда посылал на землю оплодотворяющий ее дождь. В Берлинском музее хранится

———————

1 Herod. II, 52.

2 Pausan. IV, 33.

80

бюст Зевса, украшенного венком из дубовых листьев, с влажными волосами и бородой. Зевса Додонского вопрошали в разных случаях частной и общественной жизни. Волю свою он проявлял в шелесте листьев посвященного ему дуба, стоявшего у подножия горы Томара.1 Служившие Зевсу жрецы угадывали и предвещали будущее и по полету голубей, которые также были посвящены Додонскому богу2, и по воде струившегося у подножия дуба священного источника. К Зевсу, со временем, приобщена была, в качестве жены, Диона, олицетворявшая собою, в женском образе, ту же мысль, как сам Зевс , почему ее и назвали «Дождящею» (???). Диона отождествляется с Герой, владычицей земли и неба и всех небесных явлений, в том числе туманов, дождей и грозовых ливней (Ср. ниже в ст.: «Земля»), а также с Геей, древнейшей представительницей матери земли. Упомянутые Дриады также назывались едождящими нимфами». Жрицы, служившие при Додонском святилище, именовались Пелеядами или Плеядами (от ???????" дикий голубь); вероятно, название это находилось в связи с преданием, по которому голуби приносили Зевсу амброзию.3 Плеяды пели в честь своего бога:

«Зевс был, Зевс есть, Зевс будет! О величайший боже Зевс;

Гея производит плоды, потому величайте землю матерью!»

Почитавшийся в Аркадии Зевс (Ликейский) является, с одной стороны, как бог света, а с другой — как податель освежающего и напояющего землю дождя, напоминая тем собою индийского Варуну. Ему приносили жертвы на вершине Ликейской горы, где воздвигнут был, в честь его, алтарь. Когда наступала продолжительная засуха, жрец аркадского Зевса, по совершении предписанного жертвоприношения и молитвы, слегка погружал дубовую ветвь в воду источника Гагны (названного так по имени одной из нимф, вскормивших Зевса): вода приходила в движение, поднималась облако, к нему присоединялись другие, и начинал идти дождь, орошавший аркадскую землю.5

На острове Крит в культ Зевса выдвинулась преимущественно световая сторона небесного бога, представителя солнечного блеска и тепла: весною отправлялся сопровождавшийся военными плясками

———————

1 Одисс. XIV, 327—328.

2 Pausan. I, 17; VII, 21.

3 Одисс. XII, 62—63.

4 Pausan. X,12.

5 Там же. VIII, 38.

81

и шумной музыкой веселый праздник, в честь его рождения, а позже (вероятно, зимою) с печалью оплакивалась его смерть.1 В Аттике почитали Зевса также, главным образом, в двух образах, олицетворявших собою явления летнего света и тепла, с одной стороны, и зимнего мрака и стужи — с другой: в первом смысле его чествовали весною, как ласкового бога (???? ????????), во втором — как бурного, неистового (?. ?????????). Кроме того, в Аттике же сохранились и более специальные отношения Зевса к природе: его молили об урожае полевых плодов, в особенности же плодов масляничных дерев; как покровитель нив и маслин, он получил эпитеты: ?. ??????? и ??????.

Во Фракии, по свидетельству Геродота, народ поклонялся только Аресу, Дионису и Артемиде, цари же, кроме того, Гермесу, — которого считали своим родоначальником.2 Apec, встречающийся у Гомера как олицетворение войны, первоначально был богом солнца, сохранившим, с течением времени, из первоначальных своих качеств только качества воителя, которые, как мы видели выше (стр. 71), играли столь важную роль в представлении Митры в Иране. Очевидно, образ бога солнца у фракийцев разделился, подобно аттическому Зевсу, на два лица, но уже носившие разные названия: Ареса и Диониса. Первый был представителем солнца, действующего палящими лучами своими во время весны и лета, второй, именно во Фракии, как и в некоторых других местах, в отличие от аттического культа (см. выше стр. 79), — представителем страданий скованного зимней стужей светила.3 Артемида была богиней луны.—Итак, в лице Ареса, Диониса и Артемиды, единственных, по словам Геродота, народных богов в древней Фракии, видим раздвоение бога света на бога солнца (в свою очередь распадающегося на два лица, соответствующие летней и зимней фазам солнца) и богиню луны. О Зевсе, как боге небесном, Геродот вовсе не упоминает в числе фракийских богов. Тем не менее, однако, трудно допустить, чтобы и фракийцы не имели первоначального божественного представителя дождевой влаги. Та-

———————

1 Фригийцы, по словам Плутарха, верили, что бог солнца зимою спит, а летом бодрствует, а потому весною шумным торжеством встречали его пробуждение от сна. Пафлагоняне же представляли себе, что он зимою бывает скован, а весною освобождается от оков. We Icke r. Gr. Gotterl. I, 430.

2 Herod. V, 7.

3 В Элиде, по словам Макробия, представителями солнца служили Аполлон и Дионис: первый — в светлой, летней половине года, второй — в темной, зимней. На монетах в Митилене вместе изображались Аполлон и Дионис. В Дельфах, по свидетельству Плутарха, четыре зимних месяца посвящены были Дионису. W е 1 с k e г. Gr. Gotteri. I, 431, 432.

82

ковым, несомненно, является Гермес, древнепелазгийский бог, воспоминание о котором во Фракии, во времена Геродота, сохранилось лишь как о боге, которому поклонялись только цари. На этом, в высшей степени интересном для славянской мифологии, божестве следует остановиться несколько долее.

Гермес прежде всего представляет собой олицетворение оплодотворяющей силы Неба-отца по отношению к матери-Земле, — орудием этой силы служит дождевая влага. Вот почему Гермес в древнейшие времена, именно в тех местах, где издревле жили пелазги, изображался обязательно с выдающимися естественными принадлежностями,1 а в Аркадии, главнейшем центре Гермесова культа, древнейшим и простейшим символом Гермеса служил фаллос,2 который, как эмблема божественной оплодотворяющей силы, играл столь важную роль и в разных тайных культах, распространенных на островах Лемносе, Имбросе, Самофракии, словом, в местах, где издревле существовало почитание Гермеса. В этом отношении Гермес сходен с Гесиодовым Эротом и некоторыми мифологами даже отождествляется Гимэроту (??????), близкородственному Эроту3. Сообразно такому основному характеру своему, Гермес сделался представителем плодородия скота, а отсюда покровителем скота и погонщиком стад, и, вследствии того, стал изображаться у греков с бараном, или стоящим возле него, или схваченным им под мышку, или вскинутым на плечи (из последнего образа заимствовано известное изображение «доброго пастыря» в христианском искусстве). Целый ряд свидетельств древних писателей4 несомненно доказывает, что Гермес оказывал особенное покровительство пастухам, которые, в свою очередь, чествовали его жертвоприношениями и молитвами. Как олицетворение небесной влаги, ниспадающей с неба на землю и проникающей в ее недра, он получил значение посредника между небом, землею и преисподней, а отсюда — гонца или вестника богов, посредника между бессмертными богами, смертным человеком и подземным царством мертвых, куда он переправлял и сопровождал души

———————

1 Herod. II, 51.

2 ? a usa n. VI, 26: «В Келлене (в Аркадии)... — говорит Павсаний, — Гермес, пользующийся там высоким уважением, изображен в виде детородного уда, стоящего на пьедестале».

3 «На острове Имбросе называли Гермеса "????????, —название это, кажется, тождественно с "??????». (Preller. Gr. Myth. I, 297.) — «Эрот —есть другой Гермес, вариант его», —говорит Велькер: "?????? - "??????, "????. (Welcker. Gr. Gotterl. I, 349.)

4 См. Welcker. Gr. Gotterl. I, 334.

83

усопших. Он, однако, предпочитал общение с людьми,1 заботясь о делах людских, способствуя их преуспеянию и выгодному завершению, почему получил эпитет «благословляющего», «прибыльного». На том же основании он способствовал людям и в деле открытия зарытых в земле кладов (??????? = находка). Как гонец, пробегающий по разным путям и дорогам (в качестве бога дождя, он, разумеется, поспевал всюду), он сделался богом дорог, покровителем спутников. На дорогах и перекрестках, в честь его, воздвигались кучи камней или столбы, называвшиеся: первые —гермеями (??????, ???????), вторые —гермами. О таких кучах, воздвигнутых у дорог и на границах земель, упоминают Гомер (Одисс. XVI , 471), Страбон (VII, 343), Павсаний (VIII, 34). Проходящие путники считали долгом наваливать на эти кучи новые камни, делали на них возлияния или приносили жертвы. Гермы, т. е. ставившиеся в честь Гермеса столбы, снабжались изображением на них фаллоса. На вершину столба надевалась голова Гермеса. Гермы, ставившиеся на перекрестках, иногда получали, соответственно числу перекрещивающихся дорог, по нескольку голов, смотревших каждая по направлению одной из дорог, отсюда т ? е х- и даже четырехголовые гермы ('?????, ??????????, ????????????) . Быстрота и легкость движений герольда богов нашла себе выражение в маленьких крыльях, которыми на статуях Гермеса обыкновенно бывают снабжены его ноги или шляпа. Как хитрый и ловкий устроитель всяких дел, Гермес сделался представителем искусной речи, красноречия (??????). Он же первый построил лиру, натянув струны на выдолбленном спинном щите черепахи, но затем уступил изобретение свое Аполлону, взамен того указавшему Гермесу на вещих Фурий, от которых Гермес мог узнавать, в известных пределах, будущее; Аполлон подарил ему также чудодейственный золотой жезл счастья и богатства, мановением которого Гермес мог усыплять смертных и навевать на них сны. Этот жезл составляет нередко атрибут статуй Гермеса. Итак, Гермес был божеством весьма разносторонним и притом благосклонным, благодетельным по отношению к человеку, которому в разных сферах и отраслях его деятельности даровал счастье, обилие, благополучие.2

———————

1 Сын мой, Гермес, (говорит Зевс) тебе от богов наипаче приятно с сыном Земли сообщаться; ты внемлешь, кому пожелаешь. Гомер. Ил. XXIV, 333—335.

2 См. гимн Гомера в честь Гермеса, где в весьма забавной форме изложены похождения и проделки хитрого и умного новорожденного бога. — О Геракле, в некотором отношении сродном с Гермесом, упомяну ниже, когда буду говорить о римском Геркулесе. (См. ниже ст.: «Единый верховный небесный бог» — Святовит.)

84

В заключение следует упомянуть еще об одном древнепелазгийском загадочном божестве женского рода, отчасти сродном Гермесу, — Гекате (?????, далеко мечущая), богине луны, принадлежащей, следовательно, к Артемидину циклу. В древнейших культах, тайных и явных, Геката прежде всего почиталась как божество благодетельное, отклоняющее бедствия и дарующее благословение с неба, как на море, так равно и на суше. В этом смысле ее впоследствии даже отождествляли с богиней счастья, Тихе. Одним из характерных свойств ее было покровительство роженицам. Эсхил называет ее богиней родов. В Артосе ей приносили в жертву собак, моля ее о легкости родов.1 Павсаний свидетельствует, что колофонцы приносили в жертву Гекате, богине «скитающейся по дорогам, стоящей на перекрестках», ночью—черную собаку (самку).2 Ей же предлагались в жертву черные овцы. Черных зверей обыкновенно приносили в жертву богам подземным (хтоническим). Геката действительно вступает в близкое соотношение с землею и подземным миром, делается божеством подземным, страшной властительной богиней в среде теней преисподней. Все ее существо имеет характер демонический, и она сама делается предметом темных суеверий; она блуждает, вместе с душами умерших, по перекресткам и около могил, находящихся в старину именно у дорог и перекрестков. Близость ее возвещается воем собак. Она покровительствует чаровницам, которые ночью, при лунном свете, отыскивают волшебные травы и произносят страшные заклинания.3 В рассказанном Гесиодом4 мифе о похищении Плутоном Персефоны — олицетворения рождающейся весной и умирающей зимой растительности — Геката одна слышит вопли похищаемой и делается ее спутницей в царство Плутона и ее слугою. Высоко почитаемая Зевсом, Геката получает от него власть над небом, землею и морем (????????? = трехвидная). Она — покровительница путников на суше (оттого вышеприведенные эпитеты ее: «скитающаяся по дорогам», «стоящая на перекрестках») и на море, доставляет людям благосостояние, приплод стад. В честь ее, как подательницы добра и отвратительницы зла, также как и в честь Гермеса (во многих отношениях ей

———————

1 Плутарх, в «Вопросах о римских обычаях» (77), замечает, что у римлян способность помогать родам приписывалась светящейся Юноне (Juno Lucina) и луне, так как, по народному поверию, роды совершаются легче всего во время полнолуния.

2 P a u sa п. Ill, 14.

3 Ср. Theocr. Id. II, 12 и ел.

4 Theog. 411 и сл.

85

сродного), воздвигались перед домами или внутри их, также на дорогах, площадях и перекрестках, изображения ее, предохранявшие дома и их обитателей, а также путников от бедствий. В честь ее выставлялись на перекрестках же, в конце месяца, кушанья, которые обыкновенно съедались бедными. Вследствие могущества ее на небе, на суше и на море, ее нередко изображали о трех головах: орфические гимны приписывают ей головы: коня (эмблемы воды), льва (эфира) и собаки (земли). Порфирий говорит, что Гекату называли по имени характеризовавших ее трех голов: быком, собакой, львом или даже четырьмя названиями: конем, быком, львом, собакой. На том же основании трехвидной природы древнепелазгийской богини луны, ее призывали иногда в трех лицах: как Селену — богиню небесную, Артемиду — богиню земную, и Гекату — богиню подземную. Таким образом, Геката, собственно небесная богиня луны, отождествлялась с богинями земли: Кибелой, Реей или Деметрой, и в этом случае ей иногда приписывалась власть на небе, на земле и уже не на море, как выше, а в преисподней.1

Первобытному аллегорическому изображению Диониса и Гермеса в виде фаллоса, изображению Гермеса и Гекаты с тремя или даже четырьмя головами, соответствует фигура описанного Павсанием древнего деревянного истукана «черной Деметры», воздвигнутого фигалийцами в Аркадии, следовательно, опять в одном из главных центров древнепелазгийских поселений в Греции. Богиня Деметра, названная черной, — по цвету платья, в которое была облечена — изображена была сидящею на скале, в виде женщины, но с конской головой; у головы ее висели змеи и другие дикие звери, на одной руке она держала дельфина, на другой — голубя. 2 Фигуры голубя, дельфина и земных животных служили, разумеется, эмблемой различных областей мира: воздуха (неба), воды и земли, происшедших из лона земли — общей матери. Черное одеяние богини выражало хтонический ее характер. Во всех приведенных случаях аллегорического изображения божеств очевидно обнаруживается отпечаток каких-то древнеазиатских традиций и влияний. К этой же категории аллегорических изображений богов принадлежит описанный Павсанием истукан Зевса, стоявший во храме Афины в Лариссе, привезенный сюда будто бы из Трои. Зевс этот был изображен с тремя глазами: двумя — на обыкновенных местах и третьим — на лбу. Павсаний высказывает предположение,

———————

1 Vos s. Myth. Br. Ill, 190 и сл.

2 VIII, 42.

86

что три ока Зевса служили выражением владычества его над тремя областями мира: небом, морем и преисподней, ссылаясь на то, что имя Зевса давалось писателями не только богу небесному, но и властителю преисподней («подземный Зевс» у Гомера, Ил. IX, 456) и владыке морей (Эсхил).1 Зевс в данном случае получает такую же трехсоставную природу, как Геката. Мы увидим далее, что идея эта олицетворяется и в вероучениях других народов. Уже в одном из ведических гимнов Варуна восхваляется как властитель земли, неба и воды.2

Италийцы.

Мифология римлян в том виде, как мы встречаем ее в произведениях древнеримской литературы классического и позднейших времен, на первый взгляд является как бы снимком или переводом с греческой: Юпитер и Зевс, Юнона и Гера, Минерва и Афина, Аполлоны Римский и Греческий, Диана и Артемида, Меркурий и Гермес, Нептун и Посейдон, Веста и Гестия и т. д. во многих отношениях отождествляются, в связи и одновременно с процессом общей эллинизации, постигнувшей римлян, особенно в течение 2-го и 1-го веков до Р. X. Но если мы снимем это позднейшее эллинское наслоение, то открывается совершенно своеобразная древнеиталийская мифология, которая, в свою очередь, может быть разложена на разнообразные составные части, соотвественно разнородным, вошедшим в нее еще до общей эллинизации Римского государства, элементам. Население Рима произошло из различных племен. Главнейшие из них были, с одной стороны, латины и сабины (и родственные последним умбры, оски и др.), с другой — резко отличавшиеся от тех и других этруски. В то время как религия первых отличалась светлым, ясным, в значительной степени рассудочным характером, религия этрусков, напротив того, окрашена была мрачным, фантастическим

———————

1 P a u s а п. II, 24. — Самое широкое развитие получили фантастические изображения богов у индусов: «Божества (в Индии) противопоставляются простым смертным посредством противоестественного нагромождения членов: голов, рук и ног, — говорит Любке. — Так, бог Равана имеет 4 головы и 20 рук; Брама и Вишну изображаются с 4-мя, Шива с 4-мя или 5-ю головами, последний иногда с одной головой, но с 3-мя глазами (ср. выше: 3-х и 4-х головые Гермы, 3-х годовая Геката, 3-х окий Зевес). Иногда Вишну получает львиную или кабанью голову, Генеша — даже слоновью голову (ср. выше Геката с 3-мя или 4-мя звериными головами, «Черная Деметра» с конской головой); наконец, встречаются трехголовые фигуры, изображающие не что иное, как индийскую Троицу (Тримурти): Брама, Шива и Вишну». Lubcke. Gesch. d. Plast. I, 10—11.

2 Ludwig. D. phil.-rel. Ansch. d. Veda. 49.

87

колоритом, выражалась в жестоких обрядах, в таинственных гаданиях и чарах. Римская (собственно латинская) мифология, по выражению Моммзена, есть результат отражения земного Рима в высшей, идеальной области, в которой с мелочной точностью воспроизводится все — и малое, и великое. Государство и род, каждое явление природы и каждая отрасль духовной деятельности, каждый человек, каждое место или предмет, даже каждое действие в области римского права, находят себе отражение в мире римских богов. Дух, покровительствующий отдельному действию, существует не дольше самого действия; дух, покровительствующий отдельному человеку, живет и умирает вместе с человеком; и только в том смысле божества эти существуют вечно, что постоянно возобновляются подобные действия и однородные люди, а вместе с ними постоянно возникают и однородные духи... Отвлеченные понятия и олицетворения составляют сущность как римской, так и греческой мифологии; но, в то время как у греков каждый значительный мотив тотчас облекается в известные образы, в форму мифа или сказания, у римлян основная мысль сохраняет свою первоначальную неподвижность. Национальная римская теология старалась во всех отношениях схватывать понятия важных явлений и качеств, снабжать их определенной терминологией, схематически их классифицировать и, согласно этому, призывать богов или группы богов и научать толпу верному способу их призывания. Римская теология вращалась в таких, внешним образом извлеченных, понятиях, отличавшихся столько же почтенной, сколько смешной простотой; представления, как, напр., осеменение (saeturnus) и обработка полей (ops), цветение (flora), война (bellona), граница (terminus), молодость (juventus), благополучие (salus), верность (fides), согласие (concordia), принадлежат к древнейшим и священнейшим римским божествам. Может быть, искреннейшим из всех римских культов был культ духов-покровителей домов и клетей: в общественном богослужении — почитание Весты и пенатов, в домашнем — боготворение лесных и полевых богов, преимущественно же собственно домовых богов, Лар (Lares), которым постоянно посвящалась часть от семейной трапезы и поклонение которым, еще во времена Катона-старшего, составляло одну из первейших обязанностей хозяина дома. Но в иерархии богов вообще, эти домовые и полевые боги занимали скорее последнее, чем первое место; в религии римлян, исключающей идеализацию, народное благочестие естественно находило наибольшую пищу не в широкой и общей, а в простейшей и индивидуальнейшей абстракции.

Богопочитание у народов сабинского племени, насколько можно судить по скудным, дошедшим до нас сведениям, основывалось на подобных же началах, как и религия латинов, хотя и не было

88

тождественно с латинским: это доказывается тем, что в Риме существовало особое общество, заботившееся о сохранении сабинских обрядов. Боги и латинов, и сабинов имели сходный в основе, отвлеченный, безличный характер, но отличались совершавшимися в честь их обрядами. Характеристическое различие между теми и другими в настоящее время трудноуловимо.

Средоточием не только римского, но вообще италийского богослужения, в древнейшую эпоху, был бог Мамерс, Маворс или Марс, покровитель стад, божественный, победоносный защитник от врагов. Ему посвящен был первый месяц в году (март, — до введения Юлием Цезарем нового, «юлианского» календаря, по которому первым месяцем стал считаться январь). Рядом с Марсом почитались и получили первенствующее значение в римской государственной религии: Юпитер, в качестве гения римского народа, и К в ирин (т.е. копьеносец), впоследствии слившийся с возведенным в божественное достоинство Ромулом. Этим трем богам служили жрецы, избиравшиеся из древнейших родов граждан и называвшиеся, в отличие от жрецов прочих богов, — высшими, Flamines majores. В то же время культ богини Весты, представительницы очагов каждой из вошедших в состав города Рим курий, получает высшее значение: возжигается один, общий, городской очаг, которому служат шесть целомудренных дев — весталок; это служение огню, как общественной святыне, принадлежало к священнейшим римским культам и удержалось в Риме при введении христианской веры долее всех прочих языческих культов. Затем учреждены были святилища Дианы, как представительницы латинского союза, и некоторых других богов, в честь которых устанавливались специальные празднества, к которым приставлялись жрецы, в отличие от вышеназванных, высших, носившие уже наименование низших. Flammes minores.1 Главнейшими из этих богов были: Янус — представитель всякого начинания, Сатурн — бог посева и земледелия вообще, Меркурий — бог торговли, Вулкан—бог огня и очага, Юнона — богиня неба, Минервабогиня мысли, One — богиня земли, Венера — богиня весны и красоты, Ц е p e p а — богиня плодородия и др. Большинство этих богов и богинь, соответственно разнообразию оттенков представительствуемых ими явлений и действий, получали множество разнообразных эпитетов, в свою очередь возводившихся в значение наименований самостоятельных божеств. Все эти божества пред-

———————

1 Mommsen. Rom. Gesch. I, 161 и ел.

89

ставляли, как видно, олицетворения известных явлений и сторон народной жизни, но они лишены были личности; они, пока не укоренились в римском народе греческие сказания и мифы, впоследствии перенесенные на римских богов, не имели ни предков, ни потомков. Взаимные отношения их ограничивались лишь сопоставлением некоторых богов и богинь во взаимные супружеские отношения, остававшиеся, однако, бесплодными: супругой Юпитера была Юнона, Янусу противопоставлялась Диана, Сатурну — Опс, Марсу — Венера, Вулкану — Веста. Следует заметить, что такое божественное олицетворение известных явлений и понятий в соответствующих мужских и женских образах весьма свойственно древнеиталийскому религиозному мировоззрению и проводится последовательно, именно в области наиболее близких сердцу древних италийцев, наиболее искренно почитавшихся ими богов, полевых и лесных; так, кроме вышеназванных сочетаний главнейших богов и богинь, Faunus, Lupercus, эпитеты Марса, сочетаются с богинями Fauna и Luperca; лесные боги Silvii — с такими же богинями Silviae^ Liber, соответствующий греческому Дионису, с libera; Ruminus, пастуший бог — эпитет Юпитера — с богиней Rumina и т. п.

Вникая ближе в значение главных древнеримских богов, мы и в них узнаем первоначальное, основное значение их, как олицетворения главнейших явлений природы, наиболее влияющих на жизнь земледельцев и пастухов, каковыми были в старину и древние латаны и сабины, обусловливающих их благосостояние: небесного света и небесной влаги. Представителями небесного света были, кроме солнца и луны, как явлений физических, — Ma p с, который, подобно греческому Аресу, был первоначально богом солнца, покровителем стад и растительности, представителем плодородия, и Диана (также Юнона светящаяся, Juno Lucina), как божественное олицетворение луны. Представителем небесной влаги, подобно Индре и Зевсу, был Юпитер. Над названными богами стоял, в первоначальном, древнейшем значении своем, Янус, бог начала и конца всякого дела, имя которого в древнейших молитвенных формулах произносилось перед именем Юпитера, называвшийся в гимне салийцев «богом богов», — Янус, властитель над небом и небесными явлениями, над всеми делами, происходящими на суше и воде, источник рек и потоков, творец всего бытия, всяких дел, времен, богов.1 Нетрудно узнать в нем, следовательно, божество, в основном значении своем весьма

———————

1 Preller. Rom. Mylh. I, 166 и ел.

90

сходного с индийским небесным богом Dyaus и заступившим, впоследствии, место его Варуной, с иранским Агурамаздой, с греческим Ураном, вытесненным и замененным Зевсом. Янус обыкновенно изображался с двумя лицами, смотревшими в разные стороны, вперед и назад, в будущее и прошедшее. Но древние писатели упоминают и о четырехлицем Янусе, который, как свидетельствует лидиец Иоанн, по толкованию Варрона, у этрусков олицетворял небо. Толкование это известно и Макробию.1 В лице Дианы почиталась богиня жизни, здоровья и плодородия, преимущественно в смысле деторождения, подобно греческой Артемиде и иранской Анагите, культ которых, как известно, был чрезвычайно распространен в Греции и Малой Азии. 2 Доказательством такому пониманию Дианы служит древнейшее изображение ее в Риме, по образцу Эфесской (Малоазийской) Артемиды,3 вся фигура которой была покрыта бесчисленными сосками, — аллегорическим выражением обильного питания и плодородия. Юнона представлялась покровительницей женщин и девиц во всех обстоятельствах их жизни (ср. эпитеты ее: Jugalis, Pronuba, Virginensis, Domiduca и пр.). Как олицетворение луны, в качестве светящейся (Juno Lucina), она покровительствовала родам и браку. Марс, как бог солнца, был покровителем растительности: эти качества его выразились в эпитетах Silvanus и Faunus (от Silva и favor = лесной, т. е. сельский и благосклонный), получивших затем самостоятельное значение: и Сильван, и Фавн уже в древнюю эпоху были самостоятельными божествами. Сильваны являются и во множественном числе, и им сопоставляются лесные девы: Virae, Virgines, Silviae. Рядом с Фавном стоит Фавна, носящая также разные другие названия: Maia (умножающая), Вопа Dea (добрая, благая), Carmenta (вещая) и др. Точное так же специализировалась и богиня весны и любви, цветов и красоты,

———————

1 M u 11 е r. D. Etrusk. II, 58- — В гимнах Вед Варуна восхваляется в выражениях, почти буквально совпадающих с приведенной только что характеристикой древнейшего Януса: «Я, царь Варуна..., воле Варуны подчиняются все боги», — и в другом месте: «Он (Варуна) распростер землю пред солнцем, он устроил весь мир, он владыка вселенной, он распределил времена, дни, месяцы, годы, священные обряды. По его законам текут реки и наполняют море, которое, однако, не выходит из берегов; в водах его золотой чертог». Мы видели выше, что Варуна называется «четырехлицым» (ср. Janus quadrifrons). Ludwig. D. phil.-rel. Ansch. d. Veda. 48, 50, 54.

2 В Греции божество луны почиталось в лице Артемиды, С е л е н ы, Г е к а т ы, отчасти — Геры Аргивской; в Малой Азии — в лице Анаиты (в Армении, в Цели Понтийской), Мена (???), бога луны (в Кабире Понтийской, во Фригии), Ma (??), богини луны (в Каппадокии), и т.д. S t га bo. XI, 532; XII, 535, 557, 559, 577.

3 Mommsen. Rom. Gesch. I, 233.

91

получившая разные названия: Ферония (греческие писатели объясняли ее как богиню цветов, любящую венки, или сближали с Персефоной, которая была одновременно богиней весны и смерти), Флора, почитавшаяся как богиня весны и цветов, в широком смысле этого слова — как покровительница и благодетельная мать плодов земных и даже плодов, созревающих в материнском чреве, символом которых служит цветок; Венера, прекрасная представительница весны, цветов и природных прелестей, как предыдущие две сродные ей богини, в свою очередь получавшая разные эпитеты, определяющие те или другие, более специальные стороны богини по отношению к человеку. Названные божества, при своей отвлеченности, безличности и бесплотности, не могли, разумеется, представляться вполне обособленными, но, смотря по более широкому или узкому представлению их свойств и качеств, более или менее взаимно сливались или перекрывали друг друга, отличаясь друг от друга не столько присущим им внутренним значением, сколько особенностями установившегося в честь их культа. Божества весеннего плодородия весьма близко родственны божествам-представителям земли и земледелия, плодородия почвы вообще, в свою очередь образующим цикл богов и богинь, очень сходных между собой и также нередко перекрывающих друг друга, несмотря на неменьшее разнообразие даваемых им наименований. Во главе их стоят Сатурн и One; последняя тождественна с матерью-землей, Tellus, с богинями Асса Larentia, Матерью Лар, принимающею в недра свои как семена посевов, так и прах умерших, с De a Dia, называемою так в гимнах Арвальского братства, наконец с Церерой, богиней плодородия и жатвы, в свою очередь составляющей одну группу с uber и libera, божествами веселой свободы, обильного плодородия, которое, как и у греков, во время празднеств в честь Диониса (также в древнейших изображениях бога дождевой влаги и похоти, Гермеса), находило себе символическое выражение в образе фаллоса (fascinum), чествуемого, возимого в торжественной процессии, приносящего, по народному представлению, изобилие и благополучие, отвращающего всякую беду, чары и сглазы. В мрачной преисподней, в царстве мертвых, властвовали, рядом с только что названною Матерью Лар, боги смерти: Orcus и Dispater.

Вышеупомянутая (стр. 87) идея владычества одного божества над тремя областями мира в римской мифологии выразилась не только в образе заимствованной от греков трехвидной Дианы (Diana trivia, triformis, ср. трехвидная Геката), но и в виде какого-то темного, самостоятельного и могущественного подземного бога: одной угрозой назвать его страшное имя можно было, по народному верованию, подчинить своей власти всех прочих

92

богов ночи и преисподней. Этот властитель над тремя царствами — triplicis mundi Suminus — по выражению Стация, живет в Тартаре; 1 перед именем его, по словам Лукана, трепетала земля. 2

В то время как в городах божествам воздвигались храмы и идолы (первые идолы, по свидетельству Варрона, воздвигнуты были в Риме около 170 лет после основания города: до того молились богам без вещественного их изображения), сельские жители продолжали, по древнейшему обычаю, воздавать почести богам в природных святилищах: на вершинах гор, в священных рощах, у священных источников. Плиний называет деревья древнейшими храмами богов, перед которыми возносились молитвы более искренние, чем перед идолами, блещущими золотом и слоновой костью. Водам рек и источников приписывалась очистительная, питательная, оплодотворяющая и воодушевляющая сила. Характерную особенность такого древнейшего богопочитания составляет олицетворение богов не в виде идолов, но символами или атрибутами из растительного или животного мира, или иными предметами, напр., орел служил символом Юпитера; волк, бык, конь, дятел, также копье, щит и т. п. — символами Марса; копье — символом Квирина; бык, козел и коза в культе Фавна, Юноны и др. служили эмблемою плодородия; наконец, змея, скрывающаяся под землей, ежегодно обновляющая свой покров, сделавшаяся предметом бесчисленных сказаний, служила эмблемою гениев и домовых духов и принадлежала, вследствие того, к обычным домашним животным в Риме. Животные и птицы получали еще тем более важное значение, что в среде всех древнеиталийских народов были сильно распространены гадания и предвещания по ходу, полету, движениям, крику, также по внутренностям животных, составляющие занятия и обязанности особенного класса волхвов, — авгуров (avis — птица, augur — птицегадатель).—В этом последнем отношении особенно сильно проявилось влияние на римское волхвование, т. е. искусство гадания и предвещания (divinatio), со стороны этрусков, между которыми чрезвычайно была развита техника гаданий по внутренностям животных, угадывания и изложения воли богов, проявлявшейся в разных чудесных явлениях природы, в особенности в явлениях

———————

1 Statlus. Theb. IV, 514.

2 Lucanus. Phrasal. VI, 743.

3 Mommsen. Rom. Gesch. I, 233, прим.—В открытых в долине реки По многочисленных свайных постройках древних италийцев, при новейших раскопках не найдено ни одного предмета, который бы имел соотношение с культом богов, а равно и ни одного идола. Heibig. Die Ital. 24.

93

молнии и грома, сделавшихся у этрусков предметом особенной науки или учения о молниях.

Наиболее сильно было, однако, влияние греков на римлян, приведшее к полной эллинизации религиозных представлений последних. Впоследствии римская религия приняла в себя еще массу божеств и культов иноземных, а именно: египетских, фригийских, сирийских, персидских и др.

При рассмотрении славянских божеств и сличении как природы, так и наименований их, с божествами прочих древних народов, нам не раз придется останавливаться на аналогиях, всегда поразительных, между явлениями из религиозной жизни славянских и древнеиталийских народов, преимущественно сабинов, которые, и независимо от мифологии своей, в некоторых проявлениях народной своей жизни обнаруживают замечательное сходство с народами славянскими. Вспомним, прежде всего, древнюю легенду о колонизации сабинов, — легенду, проливающую неожиданный свет на близкое отношение между народами этого племени и славянами, и обратим внимание, с одной стороны, на связанную с этой легендой номенклатуру сабинских поколений, с другой — на общинный строй жизни главнейшей отрасли сабинского племени — самнитов, в отличие от Латинского государства, централизованного в Риме. Теснимые умбрами, сабины, по словам легенды, дали обет «священной весны», т. е. поклялись посвятить богам родившихся в год войны детей своих (сыновей и дочерей), с тем, чтобы они, достигнув совершеннолетия, направились за пределы сабинской земли для отыскания себе новых жилищ. Во главе одной из выселявшихся партий, направившихся первоначально в горы, в окрестностях реки Загра, шел бык (bovis) Марса: эта партия получила название сафинов или самнитов. Основанный ими город получил название Bovianum в честь священного быка. Вторую партию вел дятел (picus) Марса; эта толпа переселенцев заняла нынешнюю область Анконы, под именем пицентов. Третью партию вел волк (hirpus) Марса; она заняла область Беневента, под именем гирпинов. По имени самого Марса получило название поколение марсов (Marsi). Подобным же образом, по словам Моммзена, из общего ствола отделились и прочие народы или поколения. Во всех их сохранилось сознание родства и общего происхождения из сабинского отечества. В то время как умбры погибли в неравной борьбе, и западные отпрыски этого поколения слились с латинским и греческим населением страны, сабинские племена, замкнутые в отдаленных горных местностях и свободные от влияния этрусков, латинов и греков, сохраняли свою самостоятельность. Из всех народов сабинского племени самниты (от которых отделились и направились на юг и на запад

94

поколения кампанцев, луканцев и бреттиев) достигли первенствующего значения в восточной Италии, как латины — в западной. В Самнии мы не встречаем преобладания одной какой-либо общины, также не было здесь какого-либо городского центра, который бы сдерживал самнитский народ, как Рим — латинский; но сила страны лежала в отдельных сельских общинах, в собрании представителей сих последних. В связи с этим, и политика этого союза была не наступательная, как римская, но ограничивалась обороною своих границ. Вся история обоих народов, — продолжает Моммзен, — была предначертана в диаметрально противоположной системе их колонизации. Что приобретали римляне, то делалось достоянием государства; что занимали самниты, то завоевывали толпы добровольцев, отправлявшиеся на захват земель, предоставлявшиеся отечеством своим на произвол судьбы, и в счастье и в несчастье.1

Взглянем теперь на разительную аналогию между названиями только что перечисленных поколений сабинского племени и наименованиями многочисленных народов и народцев славянских. Название самниты, Samnites (ср. греч. ????????) означает копьеносцев (то же значение имеет и название квириты, которое давалось сабинам) и может быть приравнено к имени одного из главных племен балтийских славян —ведет о в (ср. ниже ст. «Велес»). Основанный самнитами город Bovianum (ср. также названия городов: Tauracia [Taurus — тур, бык ] в Самнии, Taurania в Кампании и Лукании, Bovinum в Апулии, Bovillae и Vitellia [vitulus — теленок ] в Лациуме, и пр.), по имени соответствует городу Волыни и многочисленным географическим названиям, производимым от слова вол или тур (бык), весьма часто, повсеместно, встречающимся в славянских землях (см. ниже ст.: «Олицетворение солнца» — Тур). Отделившимся от самнитов поколениям: кампанцам и л у к а н цам, т.е. обитателям полей и лесов, соответствуют, между славянскими племенами, на западе: л у чане (лука [серб.], loka словин.], lauka, lucina [чеш.], laka [польс. ] = луг, поляна) и древа не (ср. древляне), на востоке: поляне и древляне (названные так, по словам Нестора первые: «занеже вполе седях у», а вторые: «зане седоша в лесех»).2 Третьим поколением, отделившимся от самнитов, были бреттии. Если принять происхождение этого племени от одного корня с греч. ????? = шумлю, бушую, свирепствую, и серб. в ? е т и = кипеть, свирепст-

———————

1 Mommsen. Rom. Gesch. I, 115 и сл.

2 П. С. Р. Л. 1, 3, 12.

95

вовать, то имя бреттиев или вреттиев соответствовало бы названию балтийско-славянского племени лютичей (лютый = свирепый) . 1 — Вещему Марсову дятлу, в честь которого, по словам сабинской легенды, получило свое название поколение пицентов, у славян соответствует вещий ворон (символ бога солнца, Аполлона, как у греков, так и у римлян); по имени ворона называется поколение балтийских славян враны или варны (Warnabi, Vamovi), занимавшие Вранью землю (terra Wamowe), в нынешнем герцогстве Мекленбургском. 2 Имя ворона звучит и в бесчисленных географических названиях славянских местностей. Ворон называется также krkawec (чеш.), k г u k (польс.), каркун (Владим. губ). Вероятно, в связи с этим именем ворона находится название племени корконтов, упоминаемого Птолемеем, от которых Исполиновы горы получили название Крконоше.3 Наконец, в чешских преданиях, сообщаемых Козьмою Пражским, важную роль играют мудрый народный правитель К r a k или К г о k, имя которого, по словам Богухвала, означало ворона (Krak, qui legitime corvus dicitur).4 По имени Крака был назван город Краков.5 Крак (Ворон) напоминает собою Пикуса (Дятла), который в древнеиталийском сказании также является в образе правителя, а именно царя и храброго витязя,6 с тою, впрочем, разницей, что Пикус, бездетный, превращается в дятла, а Крак оставляет своему народу трех мудрых и вещих дочерей — прорицательниц; последняя черта опять сближает Крака с Пикусом, отличавшимся именно вещей природой своей.—Гирпины, названные в честь Марсова волка, находят себе соответствующее название в имени вильцев (волков).7 Не сюда ли следует отнести и хорутан? [ср. hert (словин.), хрет (болг.), хрт (серб.), хорт (русс.) = борзая собака; на Украине волки называются хортами или хартами св. Юрия]. Отождествление хорта (собаки) с волком естественно: оба животные суть только разные виды одного рода (canis). Собака и волк отождествляются и в великорусском заклинании, произносимом во время святочного гадания о суженом: «Залай, залай, собаченька! Залай,

———————

1 Лютичи и велеты обыкновенно признаются за разные названия одного и того же племени.

2 KIihnel. D. SI. Ortsnam. 155—156.

3 Эрбен. О сл. мифол. 112, пр. 1.

4 Там же. 121.

5 С о s m a s. Chron. Bohem. 10.

6 Virgil. Aen. VII, 170 и ел. -Ovid. Metam. XIV, 313 и сл.

7 Вильцы — третье название, дававшееся поколению велетов. Вероятно, однако, лютичи, вильцы и велеты были разными ветвями одного поколения.

96

серенький волчек!» 1 — Название поколения марсов (Марс = светлый, сияющий бог, соответствует славянскому Белбогу или Белину) находит себе аналогию в имени славянского поколения б едино в. —Обращаюсь, наконец, к первоначальному имени всего племени: сабины. По объяснению Феста, оно произошло от почитания и славления богов (Sabinia cultura deorum dicti, id est ??? ??? ????????2 [??????? = уважаю, почитаю]). Понятия честь, почитание, восхваление на разных славянских наречиях обозначаются словами слава, славление, отсюда, следуя объяснению Феста, смысл названий обоих народов: сабинов и славян весьма близок. С другой стороны, название «сабины» совпадает с именем венетов (энетов, антов или вантов [= вятичей? ]). Имя это производят от корня в а н (также в а н д), означающего у индусов чтить, выражать почтение, хвалить, отсюда венеты = почтенные, достохвальные, славные. Такое значение древнего имени славян подтверждается и свидетельствами Иордана и Павла Диакона, которые переводят название энет словом: достохвальный, славный (Enetici namque laudabiles dicuntur, — говорит Павел Диакон).3 В связи с таким значением названия энетов находится и производство некоторыми писателями имени их от ???? = хвала, слава, ??????? = достохвальный, славный. Итак, названия: сабины, энеты и славяне служат выражением одной мысли, что, ввиду и других, общих названным народам черт, дает, в свою очередь, повод к сближению сабинов со славянами. Такое толкование имени славян, конечно, противоречит общепринятому производству этого названия от «слов о», т. е. «говорящие», в отличие от «немцев» (немых), не говорящих на славянском языке.

———————

1 Снегирев. Рус. пр. праз. II, 44. —Вспомним, чтоАресу, близкородственному Марсу, приносились в жертву собаки (Preller. Gr. Myth. I, 257). He произошло ли и название сербов (Serbi, Sirbi, ?????? древних писателей): срб, србин от одного корня с сабинским hirpus, hirpinus? В таком случае, имена славянских народов: вильцев, хорутан и сербов были бы синонимами и находились бы, подобно названию италийских гирпинов, в ближайшем соотношении с культом божества солнца, одним из главнейших символов которого, у большинства древних народов, был волк. Вспомним стоявшее во служении Марса древнее товарищество или братство «Волков» (Luperci) в Риме, святилище этих «Волков» находилось на Палатине CLupercal); рядом с ним существовало еще другое товарищество «Волков» (Фабийское), имевшее свое святилище, вероятно, на Квиринале (Momrnsen. Rom. Gesch. I, 50, 53). Достойно внимания, что в Этрурии, при слиянии рек Тибра и Пара, на сабинской границе, стоял город Horta или Horlanum, ныне Orti <М asselin. Diet. gen. de geogr. I, 628.

2 Festus. De verb. sign. 342.

3 См. у Гильфердинга. Древ. пер. ист. ел. II, 156, 157, прим. 14 и 15.

97

Общинный строй народной жизни самнитов, лишенной централизации, в отличие от латинов, группировавшихся около Рима и сильно тяготевших к этому могучему центру, в свою очередь сближает народы сабинского племени со славянским. — Замечательно также, что, по словам римских ученых, древние латины носили только по одному, личному имени; под влиянием же сабинов, вошло в употребление называться двумя именами: собственным и родовым, из которых второе даже получило более важное значение, чем первое, 1 — черта, хотя и свойственная многим европейским народам, но, во всяком случае, довольно резко отличающая сабинов от латинов.

В то время как греческий язык дошел до нас в четырех главнейших диалектах, замечает Бреаль, «латинский язык задушил своих братьев, так что, не случись некоторых счастливых находок, можно было бы подумать, что это был единственный язык древней Италии».2 Менее всего оставил по себе следов язык сабинский, из которого до нас дошло только несколько слов; о сабинском происхождении этих слов мы узнаем из свидетельств некоторых древних ученых (Варрона, Сервия, Феста). Некоторые их этих слов 3 представляют сходство со славянскими, или по крайней мере служат для выражения сходных или родственных понятий, таковы, напр., сиpencus = sacerdos, жрец — слово, близкородственное древнерус. кобьник, серб. к о б н и к = предрекатель, предсказатель (= волхв, жрец: ср. к о б ь (древнерус.) = колдовство, волхвование). В герцогстве Мекленбургском (возникшем на месте древних поселений балтийских славян) есть город, под названием Kuppentin, который в актах 13-го столетия называется: Kobandin, Cubbandin, Cobendin и т. д. 4 — Catus =acutus, острый,—k a t (чеш., польс.), кат (великорусе., малорусе.) = палач (ср. Scharfrichter): «щоб тебе кат сиконув...»—бранятся малоруссы 5. — Alpus = albus, белый. Гора Mons Albanus, город Alba longa, река Albula (Тибр) — названия, соответствующие многочисленным славянским названиям: Бела гора, Белые горы, Белый камень, Белград, Белгород, Белградчик. Бела, Бела вода, Белый колодезь (ручей) и т. п.6 Кроме того, река Эльба в старину называлась славянами Л а б а

———————

1 Mоmmsen. Rom. Gesch. I, 25.—Deecke. Etr. Stud. Ш, 367.

2 Вreal. Les tab. Eugub. XXVI.

3 Перечень сабинских слов см. у Неnор. De ling. Sab. 52—54; M u lle r. D. Etrusk. I, 34—35. пр. 97.

4 K u h n e l. D. SI. Ortsnam. 78.

5 Hомис. Укр. приказ. 3689.

6 Голевацки и. Геогр. слов. 39—43.—Кн. больш. черт. 61.

98

("Белая), отсюда пол а б с кие славяне; Л а б — река в Сербии; Лаба, Лабань — реки на западном Кавказе; л а б у д (серб.), l a b u d (словин.), l a b u t (чеш.), l a b e d z (польс.) =лебедь (= белая птица)1.— Scens a или scesna, умбр. cesna^cena, coena, ужин, вечеря, кушанье, обед, — у сербов чесница= обрядный хлеб, приготовляемый к рождественской трапезе. 2 — Hernici (dicti a saxis, quae Marsi hern a dicunt, — поясняет Фест) = горные жители, — h о r n i k (чеш.), г о p а н и н (серб.) = горный житель, gorenec = житель Верхнего Крайна (Obercrainer).—Sol=solnce (словин.), слънце (болг.), сунце (серб.), slunce (чеш.), si once (польс.), со л н ц е (рус.).—Mamers — самнитское название Марса. Герборд, как мы видели выше (стр. 30), говорит, что Я p о в и т полатыни называется Марс: у сербов мама значит ярость. Несомненно найдутся и другие, подобные же параллели 3.

———————

1 Следует, однако, заметить, что слово «белый» в старину не только служило обозначением белого цвета, но выражало приблизительно то, что ныне означает «красный» т.е. красивый, прекрасный. Титмар (Chron. VIII, 3) пишет: «Belek ne gin i, id est p u lehr a domina slavonice dicta». В жизнеописании Отгона Бамбергского (S. Crue. ?, 20) читаем: «ad... civitatem, quae a p u lehr о loci illius in barbara locutione vocabulum trahens, Belgrod nuncupatur». См. у Гильфердинга. Ист. балт. слав. I, 233.

2 Впрочем, чесница может быть называется так потому, что в нее запекается монета: кому достанется кусок печения, заключающий в себе монету, тот считается счастливым —«честит». В Свищове, в Болгарии, подобный же хлеб с запеченной монетой называется «бугувица» (боговица), там его разрезают и едят 20 декабря. Ч о лаков. Българ. н. сб. 56.

3 Должно ли считать простой случайностью совпадение имен некоторых древнеиталийских городов с названиями древних городов и поселений преимущественно западнославянских, напр: Taete, Cures, Bovianum (ныне Bojano) в Самнии, и Тетин (Tetin), Курим (Kourim) — древнейшие чешские городища (В о ц е л ь. Древ. быт. ист. слав. 239, 244), Bojaneviz (в акт. XIII в., ныне — Jennewitz) в герц. Мекленбургском (К u h n е l. D. si. Ortsnam. •62), ср. также местечки: Бояново в Познан, обл., Б о янов в Чехии, Бояны в Буковине (Го левацки и. Геогр. слов. 29). — V u 1 с i ( - Wici), в южной Этрурии (прежде занятой народами умбрийского или сабинского племени), и VI ci ? (чеш.), В у чин (серб.) и т.п. Ср. Vuilci (Вильцы или Лютичи) у Гельмольда. —Luna, Luca на северо-западной, Perusia—на восточной окраине Этрурии (последняя — на умбрийской границе), и древнеславянский город Луна (ныне Люнебург, в бывш. корол. Ганноверском: «castrum Luna, quod hactenus Lumbork vocitatur», —говорит Длугош, причем прибавляет, что славяне называли лунный свет, сияющий в ночную пору, «lunam vocant». Hist. Pol. I, 84 (Ср. древнеслав. лоунь, рус. лунь); Лукф, Лукавец, Лукавицы—многочисленный ряд названий местностей в землях западных и южных славян (Головацкий. Геогр. слов. 191—192), Кривая Лука, Турьи Луки, Великие Луки и т. п. в России (Кн. больш. черт. 22, 234, 266); Perun.Peron (в акт. XIII в., позже Pron, Prohnstorf) в Балтийском Поморье, Перан в Истрии, Перущица в Болгарии, Перун, Перуново и т. п. в разных местах России (см. ниже ст.: «Перун»).—Buxenthuin, Velia в Лукании, и Б у конец (ныне Любек. «Castrum et civitatem Bukowyec, quam Almanni Lubyk appellant», —говорит Длугош. Hist. Pol. I, 84); Головацкий (Геогр. слов. 35—36) называет еще 9 местечек этого имени в Лужицах, Чехии, Галиции; кроме того Буковина, также Бук, Букова, Буково, Буковско и пр.; Буки в Киевской губ.; Вилия, деревня на реке того же имени в Волынской губ. (Welija польс.). В Ипат. летоп. упоминается Велия (Головацкий. Геогр. слов. 56); в Воскрес. летоп., в списке городов литовских, называется река Велия (П. С. Р. Л. VII, 240).—Croton в Бреттии, Crotona в Этрурии, и Krtov, Krten, Krtenoy и т. п. в Чехии (См. у Эрбена. О слав. миф. 96). —Очевидно, римское влияние в названиях городов в славянских землях, каковы, напр.. Villa Rome, Roma (в акт. XIV в.) в герц. Мекленбургском (Roma, река в Венгрии); Mamerow (в акт. XVII в.), Marsowe (в акт. XVIII в.) в герц. Мекленбургском, M a r m а г u s s k a stolice — уезд в Венгрии (Головацкий. Геогр. слов. и К u h n е l. D. si. Ortsnam. См. соответствующие названия). Ср. Mamertium в Бреттии.

99

Будучи далек от мысли, на основании приведенных сближений, которые пока могут показаться только случайными, делать какие-нибудь выводы или хотя бы продолжение о более близком соотношении или родстве сабинов со славянами, я, однако, счел необходимым отметить бросившиеся мне в глаза приведенные на предыдущих страницах общие черты и тем заранее подробнее мотивировать сделанные мною ниже сближения между некоторыми божествами древних славян и древних италийцев и римлян вообще, в религиозных верованиях и представлениях которых нередко проглядывают весьма древние черты, повторяющиеся и в религии славян-язычников и имеющие, вследствие того, очевидно, одну, общую точку исхода.

Не следует упускать из виду и то, что в древнейшем разделении римских граждан сохранились следы слияния воедино трех, вначале, вероятно, независимых, общин: рамнов, луцеров и тициев, из которых первые две принадлежали латинскому племени, последняя же, несомненно — сабинскому.1 Итак, независимо от самостоятельного развития сабинского племени, в лице вышепоименованных народов и поколений, занимавших всю восточную часть средней Италии и значительную долю южной, сабинские элементы легли в основание и римской жизни, в лице одной из трех древнейших римских общин — тициев. Преллер приписывает сабинам не меньшее влияние на религию и обычаи Рима, чем латинам.2

———————

1 Mommsen. Rom. Gesch. I, 45.

2 Rom. Myth. I, 7.

100

На юго-восточном побережье Балтийского моря, перерезанном реками Вислою, Неманом и Западной Двиной, гранича с запада, юга и востока со славянскими народами, жили языческие народы

литовского племени:

пруссы, литва, жмудь, жемгала, летгола, корсь, обращение которых в христианскую веру последовало в эпоху уже довольно близкую к нашему времени, а именно в 14-м и 15-м столетиях. От природы поставленные в условия жизни, сходные с теми, в каких жили соседние с ними славяне северо-западные (балтийские) и восточные (русские), представляя, кроме того, племенное родство с народами славянскими, а также значительное с ними сходство в языке, песнях, преданиях, обрядах, приметах и суевериях, народы литовского племени, еще во время своего язычества, служили предметом тщательного изучения современных писателей. Прусские, германские и польские летописцы 15-го, в особенности же 16-го и 17-го столетий, в подробности описывали разные черты из жизни, верований, обрядов народов литовских, которые случалось им видеть самим, или о которых они слышали от очевидцев. В сочинениях их изложены многие подробности церемонии жертвоприношений, сообщены некоторые тексты молитв и гимнов, воспевавшихся в честь богов, описаны послежертвенные трапезы и связанные с ними народные увеселения, наконец обряды и обычаи свадебные, погребальные и поминальные. Все эти песни, обряды и обычаи, разумеется, продолжали существовать в народном обиходе литовцев и много лет после официального обращения их в христианство, а потому еще во всей чистоте своей могли быть наблюдаемы и описываемы вышеназванными летописцами, из сочинений которых нам не раз придется извлекать примеры, долженствующие проливать свет на дошедшие до нас обломки славянской языческой старины, способствовать легчайшему восстановлению, воссозданию картины обрядных действий языческих славян. «Ни у кого в Европе не сохранилось столько старого, первобытного, деревенского, — замечает Костомаров. — С этой точки зрения разработка литовской старины и существующей до сих пор их народной поэзии и обычаев их быта чрезвычайно интересна и важна для науки. Близость этого племени к нашему, славянскому, делает необходимым изучение явлений старой литовской жизни».1 Наиболее обстоятельные и полные сведения мы имеем о верованиях и обычаях пруссов. Впро-

———————

1 Русс. инор. I, 6.

101

чем, немало собрано и сведений, касающихся народных верований литвы, жмуди, летголы (латышей).

Из древнейшего дошедшего до нас письменного источника — прусской летописи Петра Дусбургского (XV в.) — узнаем, что пруссы поклонялись явлениям природы, а именно: солнцу, луне и звездам, грому, птицам, также четвероногим животным и даже жабам; они имели священные рощи, поля и воды, в которых запрещалось рубить деревья, пахать землю, ловить рыбу. О священных рощах и источниках пруссов упоминает уже Адам Бременский: посещение этих святилищ воспрещалось христианам, так как, по убеждению пруссов, это осквернило бы святыню 1. Грунау (XVI в.) свидетельствует о поклонении пруссов змеям (к ним обращались женщины, прося о плодородии мужей своих), также о почитании деревьев, как жилища богов, наконец о признании огня за божество. 2 Анонимный автор Ordens-Chronik свидетельствует, что некоторые из пруссов поклонялись солнцу, другие — месяцу, иные — звездам, людям, животным, змеям, жабам, грому. Иные почитали за святыню леса и кусты, другие — воды.3 Почитание пруссами огня подтверждает и Лука Давид (XVI в.), по свидетельству которого огонь овина, куски горящего дерева, угли играли важную роль при известных заклинательных обрядах; по его же словам невеста, покидая родительский дом, обращалась с молитвою к «святому огонечку» очага. 4 — Весьма сходные сведения имеем и о древней религии латышей: «До сих пор еще, — писал в 1590 г. Вундерер, — встречаются (между латышами) люди, которые почитают и боготворят солнце, месяц и звезды, красивые деревья и thoten». (Todten? мертвых?) 5 Эйнгор в 1649 г. писал, что латыши «поклонялись солнцу, луне, грому, молнии и ветрам». 6 Латыши почитали дуб божеством мужского, а липу — женского рода. Такую священную липу видел еще в нынешнем столетии Крузе в северной Курляндии, близ Анцена, также другое священное дерево — близ Эрмеса, стоявшее на холме, рядом с жертвенником, имевшим вид четырехугольного камня. Множество подобных языческих святилищ, помещавшихся близ жилищ, и в которых, по народному верованию,

———————

1 Petrus de Dusburg. Chron. Pruss. V, 78—79.—Adam Brem. Hist. eccl. IV. 18.

2 G r u n a u. Preuss. Chron. I, 63.

3 Hartknoch Sel. diss. VIII, 144.

4 L. David. Preuss. Chron. 108, 134.

5 Kruse. Urgesch. d. Esthn. V. 48.

6 Einhorn. Hist. Lett. Ill, 584.

102

обитали домовые боги, разрушены были в первой половине нынешнего столетия пастором Карлбломом. Почитание змей до сих пор оставило глубокие следы в среде латышей и даже эстов. По словам Крузе, и те и другие, если они не совершенно онемечены, неохотно едят угрей, вследствие змееобразного их вида.1 Поклонение явлениям природы, несомненно, было распространено и в среде прочих литовских народов. Что поклонение деревьям составляло вообще главнейшую черту литовских верований, замечает Костомаров, это подтверждается и известием, что когда Ягейло приводил в христианство свой народ, то он должен был прежде всего рубить священные леса, чтобы разлучить народ с предметами прежнего почитания. Следы языческого поклонения деревьям и камням долго сохранялись в Пруссии среди народа. После принятия христианства долго еще оказывали уважение к священному у язычников дубу близ Ромова. Когда для искоренения языческих суеверий эрмеландский епископ Ансельм приказал его срубить, то никто из некрепких в новой вере христиан не осмелился поднять на него топор, и тогда сам Ансельм срубил его. На месте нынешнего Торна, по преданию, рос огромный дуб, которому поклонялись. Неподалеку от Растенбурга предание помещает священную липу, под которую язычники приносили больных для исцеления, непременно при лунном свете. Впоследствии на том самом месте почитали Божью Матерь. Также сохранялась память о священных камнях. Недалеко от Рагнаты был на горе камень, к которому, по старой привычке, переходившей от прадедов к правнукам, оказывали уважение даже в XIX веке.2 Близ Дондангена, по словам Крузе, недавно еще на холме находился грубо обтесанный камень (ныне хранящийся в Дондангенском замке), к которому приходили с жертвенными дарами молодые девушки, желавшие выйти замуж. 3

———————

1 Кгuse. Urgesch. d. Esthn. V. 48—49, 52. —«13 мая, —пишет еще в 1836 г. пастор Карлблом, — я предпринял первый крестовый поход против Mahjas-Kungi или домовых богов, которые у латышей этого (эрмесского) прихода отчасти пользуются еще большим уважением и которым два раза в год, в праздники св. Георгия и св. Михаила, хозяева, в ночную пору, приносят жертвы. Эти Mahjas-Kungi считаются злыми духами (разумеется, это уже позднейшее, искаженное представление), которых можно такими дарами умилостивлять и делать безвредными» («Inland» 1836, № 39: Heidn. Opferd. in Uvl.).—Почитание змей, по замечанию Костомарова, сохранялось в силе до XVI века, и следы его остаются до сих пор. Домашний уж был гений - покровитель дома. Почитание домашних ужей перешло к кривичам и сохраняется до сих пор в народных обычаях белоруссов. Русс. инор. I, 20. (Ср. тоже у римлян, стр. 93).

2 Русс. инор. I, 14.

3 К г use. Urgesch. d. Esthn. V. 51. прим.

103

Независимо от боготворения физических явлений, народы литовские поклонялись и личным божественным представителям этих явлений, духам или демонам, т. е. божествам, живущим в этих явлениях и управляющим ими, также божествам, специальным представителям и покровителям того или другого ремесла или занятия человека, того или другого обстоятельства его жизни; словом, весь окружающий мир, со всеми обращенными к человеку и влияющими на его существование сторонами и проявлениями своими, в воображении народном оживлялся, олицетворялся, и созидаемые фантазией народа божественные образы получали или общее, в особенности у латышей распространенное, название «матери» того или другого явления, или специальные собственные наименования; последние, разумеется, у разных отраслей литовского племени нередко создавались совершенно самостоятельно и оттого, за некоторыми исключениями, часто даже совсем не представляют взаимного сходства; сходные же и даже тождественные имена иноща имеют у разных народов литовских не только не тождественное, но даже различное значение.1 Писатели XVI и XVII столетий: Менеций, Стрыйковский, Грунау, Давид, Лазиций, Эйнгорн, Преториус и др. приводят обширные списки воздушных и водных, лесных, земных, домовых, богов огня, скота, пчел, хлебов и растений, представителей различных отраслей деятельности человека и т. п. «Имели они (летты), — пишет Эйнгорн, — еще особенных богов и богинь, каковы мать или богиня моря, которой молились рыбаки, богиня пашни, которую призывали земледельцы, богини лесов, дороги, садов, к которым взывали охотники, путешественники, домовые хозяйки... И хотя они ныне (т. е. в XVII в.) уже обращены в христианство и ежедневно поучаются в этой вере, — продолжает Эйнгорн, — они все-таки не оставляют язычества, но призывают еще своих богинь, а именно в обычных своих песнях, этих действительных гимнах богам. Я сам нередко слышал, — прибавляет автор, — как охотники в своих песнях призывали мать лесов, путешественники — мать дороги, женщины — мать садов или скота».2 В другом месте (в 1639 г.), перечисляя божества курляндских латышей, тот же автор называет «богов и богинь неба, грозы, грома, молнии, моря, ветров, огня, полей или пашен, садов, скота, тепла, пути, кустов и рощ».3

———————

1 Более всего находим сходных имен в списках богов прусских и латышских, несколько общих имен встречаем между богами жмудскими (и собственно литовскими) и латышскими; меньше общих имен встречаем между богами прусскими и жмудскими (и собственно литовскими).

2 Einhorn. Ilist. Lett. Ш, 583.

3 Reform, g. Lett. I, 614.

104

Из этой массы божеств прежде всего и естественно выделяется высший владыка, который у латышей носил название Wezzais tehws, т.е. старый отец, главный бог, восседающий на небе, разъезжающий на облаках и оттуда наблюдающий за делами людскими, он же и творец гроз. «Я начинал свои работы с помощью матери Лаймы (счастья) и заканчивал припоминая Бога богов»,—говорится в одном из латышских заклинаний.1 «Старик бранится» (wezzais barrahs), — говорят латыши, когда гремит гром. — Впрочем, латыши имели и до сего времени вспоминают в своих песнях специального бога-громовика, Перкуна, общего всем народам литовского племени. Именем этим означается и самый гром. В латышской Лифляндии есть место, называемое Перкунен (Perkuhnen), известны там также в разных местах «Перкуновы камни», на вид расщепленные молнией. В латышской Курляндии гром называется П е р к у н с (Perkuhns) .2 В песнях латышей Перкун является нередко страшным громовержцем: «он мчится по небу на девяти конях», у него девять сыновей, «трое разят, трое гремят, трое мечут молнии»; но эта страшная разящая сила обыкновенно обращается на пользу человеку. Неоднократно в заговорах призывают помощь Перкуна против болезней и злых духов и сил вообще. Привожу несколько отрывков из таких заговоров:

От болезней. (От вередов и чирьев): Беги, чирей! Беги, веред! Беги, весь недуг!.. Перкун со своими девятью сыновьями будут гнать (тебя). Исчезни и т. д.

— (От кровотечения): Гремит Перкун, мечет молнии и забивает запруду крови.

— (От чемера, болезни преимущественно лошадиной) : Приходят по морю девять перкунов, гремят, разят; они тебя (недуг) вобьют на девять сажень в землю, в землю без конца.

— (От родимца, прямо называемого нечистым духом): Отстань, нечистый дух, дай место Святому Духу! Ударит Перкун с из-за тридевяти рябин—тогда тебя разгромит на тридевять кусков!

— (Тоже): Отстань прочь, мешок проклятий! Уступи место Святому Духу! Поднимутся с моря тридевять молний, тридевять перкунов: они тебя разгромят, они тебя вобьют в землю на тридевять сажень, на тридевять миль!

— (От бешенства. Заклинается злой дух Пиктулис): Беги вон!.. Коли не послушаешься, позову Перкунса, будет тебе в затылок огнем, так что провалишься в землю на девять сажень!

На удой. (Против пагубного действия ведьм на молочный скот) :... Перкунова стрела, отшиби прочь от моей скотины духов!

От завистников. (От ведьм и завистливых глаз): Завистника очи, завистника уши! Поднимаются с моря грозные перкуны, они тебя разразят и перекинут на ту сторону моря, за семь миль!

———————

1 Мат. для этн. Лат.: загов. № 526.

2 К г use. Urgesch. d. Esthn. V. 49.

105

— (Тоже): Пусть зарничные облака Перкуна несутся над твоими полями, садами, лугами, пастбищами! Пусть все, что растет и родится, будет попорчено духами Перкуна! Пусть Перкунс, разя, прогоняет с меня все зло и нагоняет на тебя вдесятеро более, так, что бы ты иссох, как сохнет осенью камыш в болоте!

Перкун призывается и в песнях, как защитник от врагов общественных, народных (в виде вражьих полчищ) или домашних (напр., в образе свекрови) : «Греми, греми, Перкун,— восклицают в песне, — расколи мост на Двине, чтобы не приходили поляки и литовцы в мою отцовскую землю», или: «Перкуны, молнии, сокрушите мою свекровь!» В то же время представляют себе Перкуна и тихим и милостивым: «Тихо, тихо гремя, идет через моря Перкун; он не портит ни цвета черемухи, ни дела пахаря», или «Тихо, спокойно приближается Перкунс из-за моря; он не повреждает ни цвета ивы, ни истребляет и труда поселянина».2 Перкун жил в дубе. Вундерер, во время путешествия своего по Курляндии, в 1613 году, нашел в Мариенгаузене, вместо христианской церкви, языческий дуб, которому поклонялись латыши под именем Перкунова дуба.3 — Солнце (Saule), источник благодетельного света и тепла, почиталось и почитается до сих пор в многочисленных народных песнях латышей. Подобно Митре и Гелиосу, солнце едет по небу на конях; купая в море «своих плавучих коней», само оно, по словам латышской народной песни, сидит на горе, держа в руке «золотые вожжи». «Когда солнце склоняется вечером, — говорится в другой песне, — оно ложится в золотую лодочку, когда солнце всходит утром, лодка остается, качаясь на море».4 Но с другой стороны, Солнце, по представлению латышей, далеко не похоже на того грозного воителя, мечущего копья и стрелы, пожигающего и поражающего врага, каковыми представлялись воображению южных народов олицетворения солнца, в лице Митры, Ареса, Аполлона, Марса; напротив того, Saule латышей есть добрая, заботящаяся о страждущих и сирых мать человечества: «взойди, солнышко,— взывают к нему, — просияй в комнату чрез окошечко: сиротинушка

———————

1 Мат. для этн. Лат.: загов. № 192, 258, 339, 55, 60, 369, 453, 501, 526. Благодетельная, разящая врага сила Перкуна выражалась и в поговорке: «боится как черт Перкуна». Там же. Стр. 33.

2 Сбор. антроп. II, 27·—Сирогис. Пам. латыш. 316.

3 Шеппинг. Мифы слав. яз. 119.

4 Картина эта дышит глубокой древностью: по древнему греческому представлению, заимствованному с востока, Гелиос ежедневно, выспавшись на западе, переносится быстрым течением океана на восток всолнцевой чаше, или с о лицевом челноке, который носил названия то чаши, то фиала, то котла. Preller. Gr. Myth. I, 339.

106

обувает ноги в темном уголку», или: «Поспеши, неизменяющееся солнышко, сжалься надо мной, сиротой; тебе часто случалось сжалиться над многими сиротами». «Взгляну я на солнышко, словно на свою матушку», — поется в другой песне, или: «Где ты медлило, солнышко, что рано не взошло? — Я медлило за горою, согревая сироту». «Согревай меня, теплое солнышко, у меня нет согревателя! Люби меня, милый бог (миль' девинь), нет у меня любящего». Свет солнца вызывают в заговоре следующими наивными, дышащими деревенской простотой словами: «Засвети, солнышко! Засвети, солнышко! Надень белую сорочку, кинь грязную сорочку в море, — выколотят до бела ее морские девы серебряными валками».1

У жмуди, по свидетельству Лазиция, главным, верховным богом (deus omnipotens atque summus) был Auxtheias Vissagistis. Богом гроз, подателем влаги небесной, является Перкун (Регcunos), составляющий, очевидно, как бы одно лицо с ПеркунойТете, или Матерью (Percuna Tete). Я упомянул уже выше о том, что латыши охотно олицетворяют явления природы в образе «матери» данного явления. Вспомним, что у латышей гром называется Перкуном, отсюда при имени Перкуны-Тете ни в каком случае не следует думать о каком-нибудь мифологическом родственном отношении ее к громовержцу Перкуну, который есть тот же образ, но лишь в мужском роде. Во время грома поселянин, по словам Лазиция, с открытой головой выносил на плечах своих, в поле, окорок и обращался к Перкуну: «Воздержись, Перкун, и не причини беды в моем поле, я же дам тебе за то этот окорок». Когда же гроза прекращалась, он сам съедал окорок, вероятно, в качестве жертвенной трапезы. Что касается Перкуны-Тете, то она, по словам Лазиция, признавалась «матерью молнии и грома»; она принимала к себе и купала усталое и запыленное солнце и на другой день отпускала его вымытым и блестящим. Такое наивно любовное отношение Перкуны к представителю главнейшего явления природы — небесного света, доказывает, что жмудь признавали в лице Перкуны, а следовательно и двойника ее — Перкуна, божество доброе, благодетельное, словом, представителя благотворной небесной влаги, способной омыть и освежить даже божественный лик солнца. — И жмудь, как и латыши, очевидно, боготворили солнце под собственным его именем, хотя оно и не приведено Лазицием в списке многочисленных поименованных им богов

———————

1 Сбор. антроп. II, 30, 31, 32, 48.—Спрогис. Пам. латыш. 309, 310.—Мат. для эти. Лат.: загов. № 382.

107

жмудских; в этом убеждает нас как только что приведенное определение деятельности богини Перкуны по отношению к солнцу, так и то, что даже утренние и вечерние лучи солнца получили олицетворение в образе богини Ausca; 1 разумеется, следовательно, и само солнце, ниспосылающее божественные лучи свои, не могло не иметь высокого божественного значения. — У литвинов, по отношению к богам своим близкородственных жмуди (Стрыйковский называет богов специально жмудских и литовских вместе), ? е ? ? у н играл, без сомнения, не менее важную роль. И ныне еще словом Перкунас называется у литвинов гром; но во всех поговорках, по замечанию Реза, слово это сохраняет значение действующего субъекта: «П е р к у н гремит, ударяет» (Perkunas grauja, musza), — говорят литвины. «Прогремел ли Перкун? Ударил ли он молниями?» — спрашивается в народной песне. 2 Перкун управляет всеми атмосферными явлениями, — между прочим, замораживает воду: в рифмованной хронике Дитлеба (XIII в.) читаем о литвинах, что они перешли по морю, «которое, по приказанию бога их Перку н а, замерзло крепче, чем когда-либо».3 — Между народными песнями литвинов—встречаем песню в честь солнца, свидетельствующую о взгляде на него литвинов, весьма сходном со взглядом латышей. Солнце'называется в ней божеской дочкой, оно стережет сирот и греет пастухов, ему прислуживают утренняя и вечерняя звезды, оно имеет много детей и большие богатства. Вот эта песня:

Милое солнышко, божеская дочка!

Где ты так долго бывало?

Где так долго замешкалось?

Куда от нас удалилось?

— За морями, за горами, Я стерегло детей сирот, Грело бедных пастухов.

Милое солнышко, божеская дочка!

Кто тебе утром

———————

1 (Mannh.)Lasicius. De diis Samog. 10, 11.

2 Rhesa. Dainos. 94, 242. — Ср. Nesselmann. Ut. Volksl. № 47. —В поговорках и заклинаниях литвинов Перкун имеет совершенно тот же характер, как у латышей, — он разит и побеждает злых демонов и врагов; «бояться как черт Перкун а», говорят литвины (буквально, как у латышей). «Дай Бог, чтобы тебя Перкун (гром), святой Перкун, Deiwaias (божество, т. е. тот же Перкун), священный Deiwaitts убил, разгромил!» — или: «дай Бог, чтобы Перкун поднялся и вбил тебя на десять сажен в землю!» Schleicher. Lit. March. 182, 189.

3 Siript. rer. Uvon. I, 547.

108

Раскладывает огонь?

Кто тебе покрывает

Твое ложе вечером?

— Денница и вечерница, Денница раскладывает огонь, Вечерница стелет ложе.

Я имею много детей

И большие богатства. 1

И в других песнях литвинов солнце постоянно сохраняет характер божества женского рода и нередко противопоставляется месяцу — божеству мужского рода: «Солнце-матушка приданое готовила», или: «Сидит моя матушка, как на небе солнце... сидит мой батюшка, как на небе месяц», «светит месяц на небе— плачет обо мне мой батюшка, светит солнце на небе—плачет обо мне моя матушка»2 и т.п. К солнцу, шествующему по небу, а потому все видящему и все ведающему, литвины обращаются и с вопросами о том, что происходит в далеких местах, напр.:

С высоты неба, поведай, солнце,

Оттуда ты видишь границы света,

Побеждает ли муж мой поганых,

Слышишь ли там его громкие приказания?

С высоты неба, поведай, солнце,

Не скосила ли смерть моего сана,

Обогряет ли он мечь свой в крови поганых,

И грабит ли добычу и гонит пленников?..3

Богиня солнца, по представлению литвы, ездила над землею в колеснице, запряженной тремя конями: серебряным, золотым и алмазным.4

У пруссов бог неба назывался Окопирнос (Okopirnos), но образ его, очевидно, побледнел и стушевался перед могучей тройственной группой богов, перед «Трибогом» прусского Олимпа, если можно так выразиться. Ромов (Romove) называлось то место в Надровии, где стоял знаменитый священный дуб, в котором обитали упомянутые три бога: Перкунос, Потримпос

———————

1 Черты из ист. Лит. 127—128. (Заимств. из сборн. Rhesa. Dainos. 215—216.)

2 Юшкевич. Лит. н. пес. 5, 6. —Schleichtr. Ut. Volksl. 275.

3 K a roi M. Br... Pies. I. Nadniem. 56.

4 Черты из ист. Лит. 68.

109

(Potrimpos) и Поклус или Пиколлос (Poclus, Picollos).1 Этот тройственный союз главнейших богов прусских, неразрывно соединенных в одном святилище, в Ромове, представлял собою олицетворение в трех самостоятельных божественных образах той идеи, которая у древних народов нередко выражалась в лице одного тройственного божества, властвующего над тремя областями мира: вспомним трехокого Зевса (по объяснению Павсания, вероятно, впрочем, неверному, см. ниже ст.: «Ветры» — Стрибог), трехглавую Гекату, трехвидную Диану, наконец, неназванного по имени, высшего владыку над тремя царствами мира (triplicis mundi Summus) древних италийцев. Названные три прусские бога служили: Перкун, как бог грома и молнии, снега и града, — представителем неба, Поклус, как бог всеразрушающего вихря и в то же время бог пекла, — представителем смерти и подземного мира или преисподней,2 и Потримпос, как бог реки и всех проточных вод, — представителем земных вод, но вместе с тем богом земного плодородия.Перкуну в Ромове приписывали грозное, пылающее лицо с черными, курчавыми волосами и бородой. В честь его пылал неугасающий огонь из дубового дерева, по свидетельству Стрыйковского, называвшийся Знич (Znic). Слыша гром, пруссы произносили: «Боже Перкун, пощади нас!»3 При отправлении весеннего праздника, жрец (вуршкайт), держа в руке чашу, наполненную пивом — обычным жертвенным напитком литовских народов — говорил следующую молитву: «О милостивый боже, Перкун! Молимся тебе, чтобы ты явился в должное время и даровал милостивого дождя, чтобы древесная зелень, трава и хлеба хорошо росли и преуспевали; не причиняй нам вреда безвременной бурей, градом, молнией и громом; изгони также, всемогущий боже, и порази Пойколлоса (т. е. Поклуса) с его слугами и подданными, дабы они не могли вредить ни нам, ни растениям!» В этих молитвах ярко охарактеризована природа Перкуна: он — владыка гроз, бурь и града, но в то же время — податель «милостивого дождя», способствующего преуспеянию растительности; он же победитель злых, вредящих человеку воздушных и подземных демонов, с Поклусом

———————

1 По преданию, истуканы этих трех богов принесены были из Скандинавии. Черты из ист. Лит. 80.

2 Что касается Поклуса, то известия о нем у разных авторов весьма сбивчивы: бог бурь и бог пекла то называются как одно божество, то как два — со сходными названиями, напр. первый Pecullus, а второй —Pocullus; Стрыйковский принимает одного бога Poclus.

3 Так Нарбут переводит оригинальный текст: «Dewas Perkunas absolo mus!» Narbutt. Mit. Lit. 10.

110

во главе 1. По имени Перкуна в Пруссии и Литве названы разные местности, напр. Perkun-Lauken, т.е. Перкуновы Луки, Регkujken, т.е. Перкуново село, Перкунишки и др.—Поклус, по свидетельству Геннеберга, имел длинную седую бороду, лицо его обращено было вверх, голову его обхватывала белая повязка. Эмблемами этого «бога пекла, туч, затмения и летающих духов и дьяволов», как характеризует его Стрыйковский, служили мертвые головы человека, быка и коня. —Потримпу приписывалось веселое, улыбающееся лицо, зелень на голове; атрибутами его служили: горшок с хлебными зернами и посвященная ему змея, которую кормили молоком и которая помещалась в горшке, покрытом колосьями. Важность этого бога доказывается тем, что вайделот (жрец), когда наступало время приносить Потримпу жертву, предварительно три дня постился, распростертый на голой земле, чтобы быть достойно приготовленным к совершению жертвоприношения. В честь этого бога даже закапались младенцы. 2 Подтверждением тому, что Потримп был представителем земного плодородия, могут

———————

1 Изложенная характеристика Перкуна у латышей, жмуди и литвы, и пруссов, чрезвычайно сближает его с Индрою, громовержцем, оросителем земли, милостивым победителем злых демонов. Одним из эпитетов Индры служит название Пардж а н ь я (Parjanya), очевидно, родственное Перкуну, называемому в перечне прусских богов 1530 г.Паркуном (Hartknoch. Sel. diss. VII): «Бушует ветер, блистает молния, распускаются злаки, — говорится в Риг-Веде, — небо изливается, вся тварь получает подкрепление, когда Парджанья оплодотворяет землю своим семенем». «Пусть поднимутся страны света, облеченные в темные тучи, — читаем в АтхарваВеде, — пусть пригоняются ветром тучи, обильные водою; пусть бушующие воды скрытого во тьме туч, гремящего исполина-быка, насытят землю... Пусть дождевые потоки принесут земле благословение, во всех местах пусть возникнут всякие травы. Гоните, о Маруты, воздымайте из моря тучи... Возопи, возгреми, потрясай вместилище вод, пропитай, Парджанья, водою землю; пусть обильный исходит от тебя дождь, пусть преисполнится доброй надеждой владелец истощенного скота... Пусть по всем сторонам сверкает молния, пусть со всех сторон дует ветер... Пусть вода, молния, тучи и дождь будут к вам благосклонны, пусть будут благосклонны криницы с добрыми духами».—Афанасьев. Поэт. воз. I, 136.—Ludwig. D. phil.-rel. Ansch. d. Veda. 44—45.

2 Hartknoch. Sel. diss. VI, VII, Х: 161—163.-L. David. Preuss. Chron. I, 25 и ел., 89. —Stryikowski. Kron. I. IV, 144, 147. —Давид, а иногда и Стрыйковский называют Пиколлоса именем Patollo или Patello. R h e s a. Dainos. 242. — Перкун, Поклус и Потримп невольно заставляют нас вспомнить о позднейшем тройственном союзе богов у древних индусов, носившем название Trimurti. Членами этого союза были Брама, Шива и Вишну. Брама, вышний владыка, «основатель и руководитель мира», по учению, признававшему божественную троицу (тримурти), должен был заместить небесного бога Индру, которому, как мы только что видели (стр. 110, прим. 2), в особенности с эпитетом «Парджанья», весьма близкородствен Перкун литовских народов. Шива (Рудра) является представителем преимущественно разрушительного принципа, врагом всего живого в природе; он—бог бури и вихря: самое имя его означает мычащего, воющего бога, — бог истре-

111

служить как свидетельство Луки Давида, который называет Потримпа богом хлебов (des Getreides Gott), а равно и вообще богом всякого благополучия,1 так и слова Преториуса (пастора в Небудзене близ Инстербурга, в 1667—1685 г.): «Ныне,—пишет он, — как в Надровии (ще находилось Ромовское святилище), так и в соседней Жмудской земле, сколько мне известно, не почитают более Потримпа (Padrympus), но место его, кажется, занял, кроме Земинелы или Земилукиса (богини или бога земли), —Вайсгаутис, т. е. бог плодородия, которого одинаково почитают и мужчины и женщины, в честь которого убивают барашка или петуха и совершают еще некоторые другие церемонии».2 — Из трех богов ромовских Перкун (Перкунс) есть главное божество в латышской (и собственно литовской) мифологии, и имя его, как мы видели выше, до сих пор живет в песнях, поговорках и заговорах латышей (и латвинов). Поклус, как представитель злого начала, встречается у латышей ныне только в словах «пеклэ» (ад) и «ли кис» (нечистая сила, черт).3 О мифологическом значении Потримпа мы находим только намек в остатках латышской старины, именно в одном латышском заговоре против «завистника» встречаем следующее выражение: «Пусть Тримпус (= Потримпус) отвернется от твоих полей, от твоей скотины, от твоих лугов, садов

———————

битель, бог смерти: большие зубы, три глаза и ожерелье из человеческих черепов придавали образу его подобающий ему характер, наводя на людей страх и ужас. В прусском «Трибоге» сходную роль играл Поклус, который, по определению Стрыйковского (ср. выше стр. 110), был богом пекла, туч, затмения и летающих духов, богом разрушителем, эмблемою которого, как было сказано выше, служили ч е p е ? а человека, быка и коня. (У латышей богом бурь был Оккупернис, имя которого соответствует небесному богу пруссов — kopimos.) Наконец В ишну, «друг и товарищ» Индры, помогающий ему возвратить похищенную Вритрою влагу, почитавшийся преимущественно в долинах Ганга, был представителем плодоносной влаги, но не той, которую проливают грозовые тучи, а речных вод, орошающих землю во время разлива рек, в пору дождливого времени года. Вот почему он, сохраняя характер светлого небесного бога, был вместе с тем богом плодородия, напояющим землю речными, т.е. проточными водами. Точно таким является и бог Потримп, по вышеприведенному определению, бог проточных вод и земного плодородия. Вишну, обитающий на светлой высоте, в жилище, где течет мед, кроме того, изображался покоющимся на з м е е, — Потримпу посвящен был змей, которого кормили молоко M.Duncke г. Gesch. d. Alt. Ill, 249 и ел. - Weber. Allg. Weltg. I, 272 и ел.

1 Preuss. Chron. I, 25, 34.

2 (Mannh.) Lasicius. De bus Samog. 33—34.

3 Сбор. антроп. ?, 221—222, прим. — В вышеприведенном заговоре от бешенства (стр. 105) упоминается родственный Поклусу или Пиколлосу злой дух — Пиктулис. Главным представителем ада и вообще мрачного подземного царства у латышей, т.е. чертом, называется ныне Юад (Johd).

112

и пастбищ». 1 Из этих слов, которые, очевидно, могут быть отнесены только к Потримпу (а никак не к Атримпу — специальному представителю моря) видно, что у латышей, как у пруссов, Потримп имел значение бога плодородия.

Из обширного списка богов литовских народов, упоминаемых летописцами, прежде всего выделяются, как наиболее важные, именно те из богов, которые призывались народом во время главнейших праздников: весеннего, отправлявшегося в марте или апреле, и жатвенного — в августе. В обоих случаях народ молился преимущественно четырем богам, а именно, кроме Перкуна, небесного бога, главного представителя Ромовского святилища, еще С в а и к стиксу, богу солнечного света, Пергрубию, богу растительности и именно весеннего плодородия, и Пильвиту, богу, даровавшему богатство и наполнявшему гумна. Перкун, Пергрубий и Пильвит почитались не только пруссами, но и литвой, жмудью и латышами. Свайкстикс у пруссов очевидно соответствовал «солнышку-божей дочке» или «матушке-солнцу» (Saulyte, Saulematula), других соплеменных пруссам народов. К числу наиболее почитавшихся литовскими народами богов принадлежали еще: бог или богиня земли — Земинела или Земилукис пруссов, Земина и Земенник литвы и жмуди, 3 е м м е латышей (ср. выше: Земня, богиня земли у поляков, по Прокошу) и некоторые другие божества меньшей важности, о которых отчасти будет речь впоследствии, при рассматривании соответствующих богов славянских. Главнейшими божествами были, следовательно, боги неба, солнца и небесной влаги, боги весеннего и земного плодородия вообще, бог богатства и божества земли. Важную роль играли еще божества лесные, полевые, подорожные, также домовые божества, жившие под очагом или вообще над избою, покровительствовавшие дому и двору, а равно и всяким домашним занятиям. В ближайшей связи с домовыми божествами находится огонь (очага, овина), высоко почитавшийся народами литовского племени, или под собственным его именем, или под названиями: Gabie (бог огня), Polengabie (божество огня очага); Matergabie (мать огня) —у жмуди, Gabjangia (бог овинного и рижного огня) —у пруссов.2 — Чрезвычайное изобилие имен местных богов народов литовских, — богов, служивших представителями всевозможных

———————

1 Мат. для эти. Лат. 173.

2 Menetius. De sacrif. 390.—Stryikowski. Kron. Pols. 147.—L. David. Preuss. Chron. 89—90, 91.—(Mannh). Lasicius. De dus Samag. 13, 15, 39—40, 41.

113

явлений, различных отраслей богатства и благосостояния человека, всякого рода обстоятельств, занятий, ремесел, вообще сельской обстановки, может до некоторой степени уяснить нам свидетельство летописцев балтийских о большом количестве богов балтийских славян (ср. выше стр. 26, известия Гельмольда о том, что вся страна Староградская была переполнена пенатами и плодами, что у балтийских славян были различные боги, которым принадлежали пашни и леса, печали и радости). Это были по большей части, разумеется, лишь рассудочные олицетворения, в бесплотной форме, различных явлений, обстоятельств, понятий, и т. п., каковые мы встречали раньше в римской мифологии (ср. выше. стр. 88, обожествление у римлян понятий: обработки полей, цветения, войны, границы, молодости, благополучия и пр.), а равно и не раз встретим впоследствии между божествами славянских народов. Литовское влияние оставило, в этом отношении, глубокие следы в суевериях ближайших к ним русских соседей своих — белоруссов.

Близкое родство литовского племени со славянским, сходство внешних условий, при которых жили народы литовские и славяне северо-западные и восточные, невольно заставляет нас отыскивать в дошедших до нас свидетельствах о языческой старине литовской, именно в описаниях древних языческих их обрядов, пояснения и пополнения скудных сведений наших относительно обрядной стороны языческого служения богам у славян. Подобно большинству славян, народы литовского племени не имели храмов, ни даже идолов, святилищами же служили у них, по преимуществу, священные деревья и рощи. Главнейшим святилищем пруссов служил знаменитый дуб в Ромове, где жили Перкун, Потримп и Пиколлос. Кроме дуба, священного дерева древних пруссов, в особенности почитался ими, а также прочими литовскими народами, бузиновый куст, под которым жил, по их верованию, бог земли Пушкайтис, властвующий над земными демонами младшего разряда, Маркополами и Парстуками.1 О святилищах латышей имеем свидетельство Эйнгорна: «Летты эти, — писал он, — хотя и имели многих богов и богинь, не строили однако храмов или алтарей, у которых бы они совершали богослужение и жертвоприношения; ничего подобного не найдено в этой стране, дикой и невозделанной, почитали же и призывали богов своих в священных рощах, в которых не было ни храмов, ни алтаря, ни идолов».2 «Все еще, —

———————

1 L. David. Preuss. Chron. I, 126—127, 150. —Hartknoch. Sel. dis. X, 164. — Stryikwski. Kron. Pols. I. IV, 146.

2 Einhorn. Hist. Lett. Ill, 583.

114

писал в 1797 г. Меркель, — он (латыш) приносит лесным богам подарки в священных рощах, пещерах, горах... Латышская невеста, на пути к венцу, должна в каждую встречающуюся ей канаву или пруд, к каждому углу дома, бросать цветные нитки и монету, в дар водным и домовым божествам».1 Пастор Карлблом, в качестве очевидца, еще в 1836 г. рассказывает о древних святилищах лифляндских латышей, жилищах домовых духов: одно из них «помещалось в саду, близ забора, — пишет он, — и было покрыто старыми боронами; свежая кровь, перья и кости кур, старые и новые медные монеты на алтаре домового духа ясно свидетельствовали о том, что здесь в ночь на св. Георгия совершалось жертвоприношение и заколот был петух». Далее он упоминает о другом святилище, у которого также еще в этом году совершилось служение 23 апреля. «Здесь бог обитал не в деревянном жилище, но под камнями. Когда последние были подняты, из земли поднялся смрадный запах от гнилых яиц и кусков мяса, постепенно там накопившихся; красная шерсть, старые и новые монеты также и здесь входили в состав жертвенных приношений домовому богу».2 — Впрочем, местами, хотя и в редких случаях, и у народов литовских встречались идолы, а иногда даже храмы. Об идолах Перкуна, Потримпа и Пиколла, помещавшихся в ромовском дубе и о внешности которых сохранилось предание, было говорено выше (стр. 109). По свидетельству Стрыйковского, в 1321 году Гедимин поставил в Вильне болван, т. е. идол, Перкуну, которому жгли неугасающий огонь. При обращении жмуди в христианство, в 1413 г., по преданию, был оставлен языческий храм в Поланге, из уважения к матери Витовта, Бируте, не хотевшей креститься. 3

Подобно славянам балтийским, литовские народы издревле имели жрецов, которые закапали жертвы, совершали богослужебные обряды и произносили или пели при этом молитвы; они стояли под управлением верховного жреца, жившего в Ромове. В Ромове, повествует Петр Дусбургский, имел пребывание свое Криве (называвшийся также Криве Кривейте), которого язычники «почитали как папу».4 Это был верховный жрец пруссов, который не только имел первосвященническое достоинство между народами литовскими, но почитался и некоторыми чудскими племенами (эстами и ливами) и распространял духовную власть свою даже на часть

———————

1 Merkel. Die Lett. 49, 50.

2 «Inland» 1836. № 39: Heidn. Opferd. in uvl.

3 Stryikowski. Kron. Pols. I, 373.—Костомаров. Русс. инор. 55.

4 Chron. Pruss, V, 78. — Издатель летописи Л. Давида название Криве Кривейто переводит: «судья судей». Там же. I, 17, прим.

115

славян — кривичей, предков наших белоруссов. В известные времена верховный жрец, Криве, вопрошал богов и возвещал волю их народу через посредство вайделотов. Когда ударял гром, пруссы думали, что то беседует верховный жрец их с Перкуном.1 Установление Криве, — замечает Костомаров, — произошло в недосягаемой древности. Существование слова кривичи в IX веке указывает, что когда-то власть этого литовского папы была в большой силе и простиралась на отдаленные и чуждые народы. В житии св. Войцеха говорится, что жрецы составили заговор умертвить святого мужа за его ревность в распространении христианской веры. Следовательно, в конце ? и начале XI века жреческое сословие было вполне организовано.2 Второстепенные жрецы, между которыми бывали и женщины, носили название вайделотов и вайделоток, или вуршкайтов; кроме того, под разными названиями, известны были и низшие степени жрецов, которые гадали, предвещали, лечили, словом — волхвы и знахари.3 Еще Адам Бременский писал о Курляндии, что там «все дома полны предсказателями, птицегадателями и чародеями».4 Вайделоты и вайделотки пруссов, по свидетельству Луки Давида, собирали в известные дни и места окрестный народ, «как ныне то делают христианские священники»; там они давали народу религиозные поучения и наставления; в чем именно заключались эти поучения — осталось автору летописи, однако, неизвестным. Они содержались на общественный счет, но за то требовалось, чтобы они вели жизнь уединенную и целомудренную, и виновный в нарушении целомудрия предавался сожжению.5 По словам Грунау (в нач. XVI в.), обязанность сельских жрецов и жриц (Dorffwaidler und Waidelinnen) заключалась в поддерживании священного огня и возвещении народу воли богов, с которыми они будто бы беседовали во сне, в благословении людей и скота; они же давали народу указания относительно времени посева, жатвы и пр., учили детей молитвам, гадали об утраченных предметах и т. д.6

———————

1 Hartknoch. Sel. diss. X, 162.

2 Русс. инор. I, 23.

3 Hartknoch. Sel. diss. IX.

4 Hist. eccl. IV, 16.

5 L. David. Preuss. Chron. I, 37—38.

6 Grunau. Preuss. Chron. 94. — Впоследствии, по утверждении в народе христианства, независимо от колдунов и колдуний (Zobern und Hexen), которых было очень много в среде пруссов, еще долгое время в деревнях существовали в а йдлы (мужского и женского пола), унаследовавшие свои познания от вайделотов: они благословляли больных людей и скотину, давали помощь селянам в разных невзгодах. Это были большею частью бедные люди, а именно: нищие, пастухи, прядильщицы и т. п. L. David. Preuss. Chron. I, 37—38.

116

Богов чествовали и умилостивляли жертвоприношениями (по преимуществу кровными) и молитвами, связанными с известными обрядами. До сих пор сохранилось в Литве выражение: «зарежь белого петух а», (т. е. принеси богам благодарственную жертву), что тебя не поймали 1. Жертвоприношения нередко имели символический характер, так, напр., литва и жмудь, в честь бога Kruminie Pradziu Warpu, подателя хлебов, зарезывали кур с низким и толстым гребнем и мясо их дробили на мелкие кусочки, для того чтобы жито родилось густо, колосисто и невысоко; в честь конского бога Хаурирари убивали петухов разных цветов, для того чтобы плодились такие же кони. Скотского бога Гониглиса чествовали принесением ему в жертву яичек (разумеется, как символа плодородия) конских, бычачьих, козлиных и прочей скотины.2 Осенью жмудские девушки отправляли особый праздник в честь бога плодородия Вайшгантоса. При этом совершалось возлияние в честь бога и гадание. Одна из девушек, самая высокая ростом, заложив за пазуху пирогов, становилась одной ногой на скамейку, поднимала вверх левую руку, в которой держала длинную полосу лыка, а в правую брала чашу с пивом и произносила: «Боже Вайшгант! Уроди нам такой высокий лен, как я сама теперь высока, не допусти, чтобы мы ходили голые!» После того она выпивала чашу и, наполнив ее вновь, выливала на землю, в честь бога, пироги же разбрасывала по избе. Если девушке удавалось в течение всего обряда выстоять на одной ноге, то это считалось предзнаменованием хорошего урожая, если же она теряла равновесие и падала, то из этого заключали о предстоявшем неурожае льна.3 (Питие чаши и возлияние вина в честь богов, как мы видели выше, было в обычае и у древних славян: у них же гадание принадлежало нередко к важнейшим обрядным действиям при служении богам). — Чрезвычайно интересно описанное Преториусом (XVII в.) чествование огня овина или риги, совершавшееся еще в его время пруссами, по окончании молотьбы. Резали черного или совершенно белого петуха, при чем произносили: «Габиаугия4, будь весел и милостив к нам!» Затем хозяин, по удалении всех женщин 5, варил

———————

1 Schleicher. Ut. March. 162.

2 Stryikowski. Kron. Pols. I, IV, 145, 146.

3 (Mannh.) Lasicius. De diis Samog. 14.

4 Gabie называлось жмудью божество огня ([Mannh.] Lasicius. De diis Samog. 15); laugie-рига или овин. Gabjaugja «ли Gabj au gis-божество овинного огня у пруссов (Там же. 39, 40).

5 Исключение женщин из участия в служении некоторым богам (в данном случае — богу огня) — черта весьма древняя. Известно, что на торжество в честь Ареса, Геркулеса и др. женщины обыкновенно не допускались; зато, в свою очередь, они имели свои праздники и служения, из которых исключены были мужчины.

117

петуха и, положив его на покрытую белым платком получетвериковую меру, созывал сыновей и работников своих к трапезе; при этом он обращал к богу Габиаугия молитву следующего содержания: «Благодарим тебя, боже Габиаугия, за то, что мы ныне можем выделать твои благие дары». Его благодарили за то, что он милостиво оградил молящихся от пожара, и просили об еще более обильном урожае в будущем, после чего уже следовало произнесение христианских молитв. Вслед за сим, в честь богини земли Земинелы, выливали на землю пиво и затем уже приступали к жертвенному пиршеству, к которому допускались и женщины. За этим пиром каждый, кроме сваренной вместе с жертвенным петухом свинины и говядины, которых мог есть сколько желал, получал по кусочку мяса этого петуха. Все оставшееся от трапезы мясо и кости или отдавались на съедение собаке, или же зарывались в навозе. В заключение торжества хозяин, взяв в руки чашу пива, произносил: «Любезный боже Габиаугия! Мы прекрасно справили праздник, будь милостив, наш боженька, и благослови нас, наших детей и домочадцев, наш дом и двор, наш скот, хлеба и т. д.».1 Описание этого праздника может служить живой иллюстрацией коротких и отрывочных известий о существовании в древней Руси обряда поклонения огню под овином, обряда резания кур (или петухов) 2 под овином (ср. выше стр. 40, 58—59). Такое чествование в древней Руси овинного огня, вероятно, тождественно с упоминаемым Снегиревым празднованием «именин овина»3, — торжеством, очевидно, в свою очередь, тождественным с описанным обрядом пруссов: «Габиаугаис» — торжество в честь бога Габиаугия, по словам Преториуса, «есть как бы праздник овинов» (der Jaugien).4 Огонь вообще играл немалую роль в религиозных обрядах литовских народов. Невеста у судинов, курляндцев, жмуди и литвы, во время свадебного торжества, трижды обводилась кругом огня.5 Покидая родительский дом, она со слезами обращалась к огню очага, со следующим причитанием: «О мой любезный, святой огонечек! Кто будет носить тебе дровец, кто будет стеречь тебя?»6

———————

1 (Mann h.) Lasicius. De diis Samog. 39—40.

2 Петух называется у сербов к у р, у чехов — k u r e k, y поморских (балтийских) славян у поляков — k u r.

3 Рус. пр. праз. I, 49.

4 (Mannh.) Lasicius. De diis Samog. 40.

5 Там же. 22.

6 L. David. Preuss. Chron. 134.

118

Во время жертвенного обряда, совершавшегося у пруссов, по желанию частного лица, с целью излечения человека или скотины от болезни, или избавления от других невзгод, прежде всего разводился большой огонь, к которому хозяин должен был принести все обещанное богам. Если обещанную жертву составлял козел, то он должен был привести его и держать морду животного близко к огню. В то время вайделот вынимал из огня горящую головню и, держа ее в руках, произносил молитву богам, в которой, указывая на предлагаемое им угощение, просил, чтобы они исполнили желание жертвователя. Во все время молитвы хозяин держал голову козла близ огня. Затем, по отсечении головы козла, мясо туловища и внутренности варились и съедались, голова же полагалась к огню.1 В этом обычае нельзя не видеть выражения высокого почитания огня, которое было распространено между всеми древнеарийскими народами (ср. ниже ст.: «Огонь»), и участия его во всяком жертвоприношении. Наконец, по съедении священного козлиного мяса, прежде чем приступить к питию пива, опять совершался обряд, относившийся к огню: вайделот брал обеими руками из огня горящий уголь, кидал его себе на открытую глову, с головы сбрасывал его опять в руки, а из рук бросал его обратно в огонь, потом касался рукой земли, произнося: «Лабба, лабба!» (т. е. хорошо, хорошо!) Примеру его должен был следовать каждый, вкусивший священной козлятины.2

Земному богу, Пушкайту, представителю священных деревьев и рощ, обитавшему под бузиновым кустом (см. выше стр. 114), предлагались жертвы таким образом: под бузиновый куст приносили хлеба, пива и других яств, и молили бога, между прочим, о том, чтобы он послал подвластных ему малорослых Парстуков в житницы, с тем, чтобы они умножали там хлеб и сохраняли его в целости. В честь же Парстуков приносили в житницы на ночь стол, на который ставили пиво, хлеб, сыр, масло и другие вареные и жареные яства, как угощение божкам; затем запирали двери и уходили, и на другой день с большим вниманием наблюдали, съедено ли что-либо из предложенного угощения, и, в случае замеченной убыли, очень радовались, видя в этом для себя залог будущего благополучия.3 Круг приводит из французского перевода какой-то Visitatio Uvonicar. eccles. facta an. 1613, отрывок следующего со-

———————

1 Там же. 108—109.

2 Там же. 112.

3 Menecius. De sacrif. 390. -Sirytkowskl. Kron. Pols. I. IV, 146.-L. David. Preuss. Chron. I, 127—128.

119

держания, относящийся к латышам, сохранявшим еще языческие обычаи: «Они (латыши) почитают некоторые священные деревья, около которых собираются в известные времена. Там они приносят в жертву черного быка, черного петуха, делают возлияния пивом; по совершении жертвоприношения, они едят, пьют и пляшут в честь своих богов». Вероятно, жертвы эти приносились Пушкайту, представителю деревьев, обитавшему под кустом, т. е. в земле, так как (на это было обращено мною внимание уже раньше) животные черной масти обыкновенно у языческих народов посвящались божествам земным или подземным.

К наиболее торжественным богослужебным обрядам литовских народов принадлежали, разумеется, совершавшиеся в главнейшие общественные годовые праздники. Таков был прежде всего весенний праздник. «В день св. Георгия (т. е. 23 апреля), — пишет Менеций (XVI в.), — они (пруссы, литва, жмудь и пр.) имеют обыкновение приносить жертву Пергрубиосу, которого признают богом цветов и растений (по словам Луки Давида, празднество это отправлялось при начале пахоты). Жертвоприношение происходит следующим образом: жрец (sacrificulus), называемый вуршкайт, держит в правой руке чашу, наполненную пивом, и, призывая имя бога, поет хвалу его: «Ты (Пергрубий), — возглашает он, — прогоняешь зиму, ты возвращаешь рощи и леса!» Пропевши эти слова (пае cantilena finita), он схватывает зубами чашу и, не прикасаясь к ней руками, выпивает пиво, пустую же чашу бросает назад через голову. (Такой своеобразный способ пития чаши, вероятно, вызван был обязательством осушать чашу до дна в один прием. Ср. выше, стр. 53, описание обряда служения Святовиту Арконскому, при котором жрец осушал рог в честь идола «за один раз»). Чашу поднимают, вновь наливают пивом, и из нее пьют все присутствующие, воспевая при том гимн в честь Пергрубия. Затем пируют целый день и водят хороводы (choreas ducunt)».2 Стрыйковский, в качестве очевидца, еще несколько подробнее описывает этот праздник. По его словам, весною, когца сойдет снег, когда наступает пора пахать и начинает показываться трава, поселяне сходятся в какой-нибудь просторный дом, гце вуршкайт берет чашу пива и, подняв ее вверх, молит бога Пергрубия: «О всемогущий боже наш Пергрубий! Ты прогоняешь неприятную зиму и размножаешь растения, цветы и травы: мы просим тебя, умножай хлеб наш засеянный и который мы еще будем сеять, чтобы он рос колосисто, а весь

———————

1 См. у Гаркави. Сказ. мусульм. 114.

2 Menecius. De sacrtf. 389.

120

куколь вытопчи!» Выпив пиво описанным у Менеция способом, жрец, по словам Стрыйковского, обращался к другим богам: к Перкуну с молитвою о том, чтобы он отвратил от полей вредное действие грома, града, молнии, дождя, бурь и туч; к Свайкстиксу, богу света, прося его светить милостиво и ясно на хлеба, луга, цветы и на скот; к Пильвиту — с мольбой, чтобы он дал хорошо сжать и убрать в гумно весь хлеб. При этом он выпивал в честь каждого из призываемых богов, «которых у них было пятнадцать» (вероятно, этой цифрой ограничивалось число призывавшихся в данном случае богов), по чаше пива, держа чашу в зубах, что делали, следуя его примеру, и все присутствовавшие, а затем пели, «как будто выли волки», песню во хвалу богов.1 (Ср. у древних славян возлияния и питие чаш в честь богов.)

В заключение приведу еще описание главнейшего жертвоприношения, бывшего в обычае у народов литовских, именно заклания в честь богов козла (или быка), совершавшееся обществом по окончании жатвы, иногда же сопровождавшее и частные богослужебные церемонии. Обряд жертвоприношения, по описанию Менеция, происходил так: когда приводили жертвенного козла, вуршкайт возлагал на него обе руки и призывал по порядку богов: Потримпа, Пильвита, Пергрубия и многих других, после чего присутствовавшие поднимали козла и держали его высоко, при пении гимна. Потом опускали его на землю. Тоща жрец обращался к присутствовавшим с увещеванием, чтобы они с благоговением совершали это торжественное жертвоприношение, благочестиво установленное предками, и передали память о нем своим потомкам, — а затем собственноручно закалал козла. Кровь, собранную в чашу, он распрыскивал, мясо же отдавал женщинам, которые его варили. В то время как варилось мясо, женщины приготовляли из пшеничной муки лепешки, которые, однако, не клались в печь, но стоявшими вокруг огня мужчинами перебрасывались из рук в руки, через огонь, до тех пор, пока таким образом не испекались. В заключение целый день и всю ночь ели и пили до рвоты (usque ad vomitum). Хмельные, выходили они на рассвете из дома и зарывали остатки от кушаний в землю, в надежном месте, для, того чтобы они не могли быть похищены какими-либо птицами или зверями. Затем расходились по домам.2 Стрыйковский описывает жертвоприношение козла или быка, совершавшееся, по его словам,

———————

1 Kron. Pols. I. IV, 148. — Ср. также описание этого празднества у L. David. Preuss. Chron. I, 89—91. — О жертвоприношениях, совершавшихся латышами в честь бога У синя, см. ниже в ст.: «Олицетворения солнца» — Авсень.

2 De sacrif. 390.

121

в весенний, Пергрубиев, праздник. «Вуршкайт, их поп, — говорит Стрыйковский, — по языческому обычаю, надев на главу свою венок, полагал руку на козла или быка и просил всех богов, каждого особенно, чтобы они милостиво приняли приносимую им торжественную жертву; взяв быка или козла за рога, вели его в гумно, и там все мужчины поднимали его вверх, между тем как вуршкайт, опоясавшись ручником, снова призывал всех богов и произносил: «Мы совершаем достохвальное жертвоприношение, заповеданное отцами нашими, на умилостивление гнева богов». Потом, с шепотом обойдя трижды вокруг быка, он закалал его; кровь жертвенного животного не проливалась на землю, но собиралась в особенный сосуд. Черпая из этого сосуда ковшом или чаркой, вуршкайт окроплял кровью присутствовавших, остаток же ее разливался в горшочки, и всякий окроплял у себя дома свою скотину, как в наше время, — прибавляет Стрыйковский, — в обычае окроплять ее святой водой».1 По свидетельству Луки Давида, жертвенною кровью окропляли не только скотину, но и дома, скотные дворы, сараи.2 Далее Стрыйковский повторяет рассказ Менеция о своебразном способе печения пшеничных лепешек и прибавляет: «Потом начинали есть и пить, причем пели песни и играли на длинных трубах в течение целой ночи». Остатки от пира, по словам Стрыйковского, рано утром зарывались на перекрестках, с тою же целью, которую называет Менеций.3 Симон Грунау, случайно наткнувшийся в 1520 году на козлиное жертвоприношение, совершавшееся, еще по древнему языческому обычаю, пруссами, оставил описание этого обряда, в общих чертах весьма сходное с описаниями Менеция, Стрыйковского и других. Замечательна, однако, новая черта в его рассказе, а именно, по его словам, поселяне, после молитвы вайдла, обращенной им к разным богам, еще до заклания козла, публично исповедывали грехи, совершенные ими против богов, а потом, в то время как варилось мясо жертвенного животного, каждый из кающихся становился на колени перед вайлом, который драл его за волосы и давал ему пощечину, — этим приобреталось прощение грехов, после чего они в свою очередь нападали на вайдла и дергали его за волосы: чем громче при этом вайдл кричал, тем более они

———————

1 Ср. выше стр. 48, описание обряда заклания ягненка у болгар, в честь св. Георгия: старец-жертвователь поднимает его кверху со словами: «Св. Гёрги, на ти егне», к ? о в ь ягненка собирается к чашку и употребляется на лечение людей и животных.

2 Preuss. Chron. I, 103.

3 Kron. Pols. I. IV, 149.

122

верили в последовавшее прощение грехов. Затем начиналась попойка, и каждый обязательно напивался допьяна.1 «Пока длится пиво, — говорит Лука Давид, — длится у них и священнодействие и служение богам», — и в другом месте: «Итак, их религия и богослужение состояли в жранье и пьянстве».2

Осеннее жертвоприношение в честь Земенника, по словам Стрыйковского, еще в его время отправлявшееся в Литве, Жмуди, Лифляндии, Курляндии и русских окраинах, происходило так: праздник в честь Земенника имел место на исходе октября. Жители трех или четырех селений делали складчину и сходились в какой-нибудь дом, с женами, детьми и слугами. Стол покрывали сеном, иногда скатертью, и ставили на него несколько хлебов, а на углах—четыре большие горшка пива; потом приводили бычка и телку, барана и овцу, козла и козу, кабана и свинью, петуха и курицу, гусака и гусыню и других домашних животных и птиц, попарно: самца и самку. Всех этих животных и птиц они убивали как жертвоприношение своему богу Земеннику. Сперва ведун или жрец, простой мужик, произнеся молитвы, по древнему обычаю, начинал бить палкой которое-нибудь из жертвенных животных, потом все кругом стоявшие также начинали ударять палками это животное по голове, брюху, хребту, шее и ногам, произнося: «Тебе, Земенник, боже наш, приносим мы жертву и благодарим тебя за то, что ты нас в прошедшем году сохранил в добром здоровье, даровал нам в изобилии всяких благ, хлеба и добра, и оградил нас от огня, железа, моровой язвы и всяких врагов наших». Затем варили мясо убитых животных и садились за стол есть их, но прежде чем приступить к каждому кушанью, ведун брал по кусочку его на вилку и бросал под стол, на печь, под лавки и в каждый угол дома, говоря: «Это тебе, о Земенник, боже наш! Благоволи принять нашу жертву и милостиво покушай этих яств!» Во время пира ели и пили до обжорства, призывая Земенника при каждом кушанье и питии, играли на длинных трубах—и мужчины и женщины, и пели песни. «На таких беседах и празднествах, — прибавляет Стрыйковский, — я сам часто присутствовал в Лифляндии, в Курляндии, в Жмуди и в Литве (следует специальное перечисление мест, где он бывал на праздниках) и присматривался к этим удивительным языческим чародеяниям, так как в тех местах и до сего времени мало знают об истинном Боге».3

———————

1 G ru n au. Preuss. Chron. 90, 91.

2 L. David. Preuss. Chron. I, 92, 104.

3 Kron. Pols. I, IV, 147.

123

Ограничиваюсь приведенными данными относительно жертвенных обрядов народов литовских. В них повторяются главнейшие моменты таковых же обрядов языческих славян: заклание жертвы жрецом-вайделотом в честь богов, окропление присутствующих (а затем скота и жилищ) жертвенной кровью, молитвы просительные, благодарственные Я умилостивительные к чествуемым богам и нравственное поучение народа; питие чаш и возлияния во славу богов, жертвенное пиршество и попойка, продолжавшаяся всю ночь, до рассвета, с обязательною, обыкновенно, неумеренностью в употреблении пиши и пития (пива); пение песен и гудьба; в заключение, на рассвете, зарывание в землю остатков от праздничной трапезы. Представляя в подробностях оригинальные, своеобразные черты, описанные обряды литовских народов, в общем, в деревенской простоте своей, несомненно, близко подходили к жертвенным обрядам языческих славян; одни только балтийские славяне могли иметь несколько более пышную храмовую службу, которая, однако, судя по вышеприведенным свидетельствам летописцев, отличалась лишь несколько большей торжественностью обстановки, в сущности же основывалась на тех же простых, элементарных началах: кормлении и угощении богов жертвами и возлияниями, гаданиях и молитвах, нравственном поучении народа, послежертвенной трапезе и попойке, сопряженных с невоздержностью и обжорством за столом, с разнузданной веселостью, плясками и песнями ликующей толпы.

В приведенном кратком очерке основ религиозного мировоззрения древних народов, я обратил предпочтительное внимание на главные, коренные черты их верований, в которых с очевидностью отражается первенствующее значение в народном сознании двух главнейших явлений природы: солнечного света и дождевой влаги, с дальнейшими специализациями качеств личных представителей, как этих, так и непосредственно связанных с ними, обусловливаемых ими, явлений. Я не коснулся, однако, еще нескольких весьма важных в религиозной жизни народов вопросов, именно отношения их к прочим светилам и явлениям небесным и их божественным представителям, к земле, огню, водам земным, к населяющим дома, поля, леса, воды духам, к различным представителям растительного и животного царств, к выдающимся из среды толпы витязям или богатырям, а равно и «вещим» людям, к усопшим предкам — «дедам», к загробной жизни вообще, наконец, к мрачным представителям подземного царства — преисподней. Всех этих вопросов, насколько рассмотрение их будет необходимо для уяснения религиозного мировоззрения славян, я коснусь в следующей, главной статье моего исследования, имеющей задачею начертание системы славянской мифологии.

 

IV. Система славянской мифологии

Глаголят ово суть боги небесние, а другие земние, а другие польстии, а другие в о дни и. (Из Слова и откровения св. Апостол, по рукоп. XVI в.).

Подробно древним грекам, и древние славяне состояли из множества отдельных племен и поколений, в среде которых, как и в среде отдельных греческих племен, основные, общие религиозные понятия должны были получать более или менее своеобразное развитие. Как в среде древних греков, так и у древних славян, те же самые главные божества, у разных племен, под влиянием различных условий жизни должны были получать несколько иной характер, иные эпитеты или даже совершенно новые названия. Оттого вперед можно сказать, что и между относительно немногочисленными именами славянских богов — многие будут только различными названиями одного и того же божества, следовательно, действительное число богов еще гораздо меньше, чем число известных их имен. С другой стороны, не следует упускать из виду, что древние славяне, как уже замечено было раньше, поклонялись преимущественно стихиям, вообще явлениям природы, которые, по народному представлению, нередко населялись духами или демонами, иногда даже олицетворялись в образе бога или богини, снабженных специальными качествами, названных специальными именами. Но и эти духи и боги в большинстве случаев, как у древних италийцев и литовских народов, не имели ни рода, ни племени, ни предков, ни потомков, лишь в самых редких случаях представляя, в именах своих, как бы намек на отношение отца к сыну, напр., Бог и Божич, Сварог и Сварожич, или супружеской четы, напр., Лад и Лада, водяник и водяница, черт и чертища и т. п., — это были по большей части бесплотные, более или менее туманные

125

образы, жившие в воображении народа, боготворившиеся и почитавшиеся народом без истуканов или идолов, под открытым небом, в природных святилищах, или у домашнего очага (напр., огонь очага, овина, духи домовые, дворовые). В этом отношении славяне представляют опять общую черту со многими древними народами: персами, пелазгами, наконец италийцами, которые, как было замечено раньше (стр. 93), до VI в. до Р. X., почитали богов своих без идолов. Идолы русские, о которых упоминает Нестор, возникли уже позже, вероятно под влиянием варягов.1 И в Киеве, и в Новгороде главнейшие идолы были воздвигнуты и ниспровергнуты в течение самого короткого периода времени, а потому поклонение им и не могло пустить в народе глубоких корней. Только у балтийских славян (и отчасти у соседних с ними поляков) мифология успела развиться и принять определенные, рельефные формы. «Мифологию свою они (балтийские славяне) сделали антропоморфическою, богослужение — принадлежностью касты жрецов, — замечает Гильфердинг. — Когда совершилось у балтийских славян это религиозное развитие, при господстве ли еще германцев в их земле, или во время независимости, определить невозможно; но везде, во всех свидетельствах, вера балтийских славян является уже вполне выработанною, установленною издревле: много раз средневековые повествователи говорят именно об ее божествах, обрядах и святилищах, что они старинные, давнишние, освященные временем. Также можно сказать положительно, что, хотя внешние обстоятельства и примеры чужих народов могли возбудить в балтийских славянах развитие языческой религии, однако самое развитие ее совершилось самобытно. Примеси чужих божеств в их верованиях не видно вовсе (а это вещь весьма обыкновенная в язычестве); своими силами, своим творчеством создали они себе новую религиозную систему».2 Мы увидим ниже, что и эта «новая» религиозная система выросла и развилась из общей основы с религиями других арийских народов; что она представляет лишь одну из ветвей, отделившихся от общего всем этим религиям ствола, обнаруживающую непосредственную, тесную связь с последним.

При нижеследующей ближайшей характеристике и систематизации божеств древних славян мною обращено особенное внимание на тексты из народных песен, заклинаний и обрядных

———————

1 Кто были варяги, вопрос до сего времени неразрешенный. Гедеонов, в интересной книге своей «Варяги и Русь», доказывает, что варягами были не норманны, как привыкли думать, а венды, т. е. балтийские славяне.

2 Ист. балт. слав. I, 209—210.

126

изречений; эти тексты, отражая в себе языческое мировоззрение народа, в немалой степени способствуют уразумению религиозного значения поименованных раньше предметов поклонения, засвидетельствованных историческими памятниками.

А. БОЖЕСТВА НЕБЕСНЫЕ

1. Единый верховный небесный бог. — Небо. — Христианский Бог.

У всех древних славян, как и у прочих народов арийского племени, находим понятие о божественном представителе неба, едином верховном боге, живущем на небесах, властвующем над всеми прочими. Небо, как источник необходимых для всего живущего факторов: света, с одной стороны, и влаги, с другой, проявляет благотворное свое действие в странах более северных, холодных, преимущественно в образе солнца; в странах более южных, жарких, — преимущественно в виде освежающей иссушенную зноем почву дождевой влаги. Точно так же, как у древних ариев образ бога небесного (Агурамазды, Варуны) до известной степени заслонялся образом Митры в Иране и Индры — в Индии, и у славян верховный небесный бог бледнел на западе и востоке перед богом солнца, на юге — перед дождящим богом-громовником, и понятие о нем нередко сливалось с представлением того или другого из названных богов, т. е. солнца или громовника.

Южные славяне,

по свидетельству Прокопия (см. выше стр. 20), независимо от разных божеств, которым они поклонялись, признавали «единого бога, творца молнии». Очевидно, они преимущественно почитали в небесном боге способность проявлять свою милость в виде грозы, сопряженной с обильным излиянием дождевой влаги, столь необходимой в знойной полосе, занимаемой южными славянами. Очевидно, этот небесный бог представлялся им в том же приблизительно виде, как у греков Зевс, у римлян — Юпитер. Южные славяне, переступив Дунай, поселились в знойных широтах,

127

где, под естественным влиянием климатических условий, за много веков раньше того возник и прославился на весь мир культ знаменитого «дождящего» Зевса Додонского. Здесь же, на юге, возник и до сего времени удерживается обычай, во время засухи прибегать к «дождевым процессиям» и обрядам, в основе своей напоминающим сходные обряды древних греков. В процессиях этих первую роль играет раздетая донага, окутанная живой зеленью девушка, до да или додола, которую поливают водой, в честь которой поют «додольские» песни, с тем, чтобы вызвать с неба столь долго ожидаемый, желанный дождь. (См. ниже ст.: «Небесная влага».)

Верховный небесный бог у южных славян носил общее всем славянским наречиям имя БОГ. (Ср. выше стр. 72, 73: bagha — добрые духи в Иране, Baga — один из представителей небесного света у индусов. Родственны с этим именем славянские названия бог, bog, buh и т. д.). Рождающееся в середине зимы (когда начинают прибавляться дни) солнце у южных славян называется «Божичем», т. е. сыном небесного бога. В Герцеговине и Боснии домохозяин в день Рождества Христова, рано утром (т. е. при восходе солнца), становится перед хижиной и восклицает: «Cjaj Боже и Божиhу!» такому-то и такому-то (перечисляются все домочадцы).1 «Бог» в данном случае первоначально означал, очевидно, небо или небесного владыку, а «Божич» — его чадо, солнце. И самый праздник Рождества Христова у сербо-хорватов и словинов называется «Божич», а у болгар — «Божик». (Вспомним, что у литвинов солнце точно так же называлось чадом Божьим, именно «божеской дочкой»). В отрывке одной сербской рождественской песни, сообщенной Ганушем, упоминаются «старый Б а д н я к» и «молодой Божич».2 Бадняк — громадное дубовое полено, повсеместно у южных славян сжигаемое накануне Рождества. Дуб (серб. грм, ср. гром), посвящаемый у всех народов верховному небесному владыке-громовнику (Зевсу, Юпитеру, Перкуну), служит в обряде сжигания бадняка эмблемой небесного бога, который возжигает свет возрождающегося в кратчайший день солнца. «Старый Бадняк» рождественской песни, чествуемый в рождественский сочельник жертвами и возлияниями, есть не кто иной, как этот верховный Бог, родивший «молодого Божича». Для того чтобы уяснить себе, каким воображали себе южные славяне этого Небесного Бога, «творца молнии», отца солнца — Божича, интересно прочесть величание заменившего в

———————

1 Montenegro. 108.

2 H a nu s. Bajesl. Kai. 21.

128

христианстве бога-громовника, пророка Ильи, напр., в одной болгарской народной песне:

..... Боже Иленче,

Сос ясно слънце на чело,

Сос месечина на г'рло,

Сос дребни звезде на снага 1.

..... Боже Илья,

С ясным солнцем на челе,

С месяцем на горле,

С дробными звездами на теле.

 Такая характеристика пророка Илии, в образе неба, усеянного сияющими светилами, возможна была только в стране, где с образом громовника, замененного в данном случае Ильею, связывалось понятие о верховном представителе неба, всевышнем небесном боге. Пророк Илья в русских песнях и заговорах, как увидим ниже, характеризуется совершенно иначе, а именно всегда как специально грозовой бог, гремящий громом и мечущий огненные стрелы. Точно так и в Риг-Веде говорится, что Индра (также громовник, творец молнии, но в тоже время и верховный небесный бог) «покатил колесо С у p ь и» (т. е. возжег и пустил в ход солнечное колесо).2

Небесный бог назывался еще именем ДЫЯ (или Дия). Дый — наименование, на первый взгляд могущее показаться скорее литературным, чем народным, сходное с древнеарийским названием небесного бога, великого отца, Dyaus (см. выше стр. 67—68), греч. ????, рим. Deus; но еще ближе сходство названия Дыя с именем римского Diespiter (Dies-pater), под которым подразумевался верховный бог ,дня (dies) и света, величавшийся в гимнах салийских — «светящим Юпитером», Jupiter lucetius.3 Имя Дыя мы встретили (стр. 41) в рукописи, носящей, по замечанию г. Тихонравова, следы южного, именно болгарского происхождения. Дый назван там наряду с первостепенными славянскими богами: Перуном, Хорсом и Трояном. В том же смысле латинское имя небесного бога встречаем и в чисто русских памятниках: в переписке Иоанна Грозного с Курбским, первый, между прочим, выражается так: «Предстатели называешь тленных человек, подобно Еллинскому Блядосяовию, яко же они равно Богу уподобляху Аполлона и D i а» ·. В том же, без сомнения, значении употреблено имя Дыя во вставке в славянский перевод Слова Григория Богослова: «ов Дыю

———————

1 Веркович. Нар. п. Макед. Буг, I, 232.

2 Ludwig. D. reL-phll. Ansch. d. Weda. 30.

3 Preller. Rom. Myth. I, 188, 245. -В Моравии течет река Дыя (Dyje, немец. Thaja). Головацкий. Геогр. слов. 109.

4 Карамзин. Ист. Гос. Рос. IX, пр. 117.

129

жьрет».1 В словаре Памвы Берынды (XVII в.) Ира (т. е. Гера) или Юнона называется: «жона Диева», т. е. Юпитера; в старинном азбуковнике (по списку XVI и XVII столетий) Дий называется богом еллинским; по словам того же азбуковника: «Идусы (иды) суть дни, в ниж римляне богу Дию жертву приношаху».2 Известно, что иды, т. е. дни полнолуния в каждом месяце, были посвящены Юпитеру светящему (Jupiter lusetius " Diespiter) .3 Что Дый и Дий в старинных памятниках означают одного и того же языческого небесного бога, доказывается сличением сходных мест поучений св. отцов, где в соответствующих местах встречаются имена то Дыя, то Дия, напр.: «диева слоужения и кладения треб, критского учителя окааньнаго...» В другом месте: «не дыевасе семена и краденья...» Еще в другой редакции имя Дыя является уже замененным именем дьявола: «дьявол я служения и кладения треб...».4 Дьяволом, бесом в поучениях св. отцов нередко назывались вообще языческие божества, в противоположность Богу христианскому.

Обращаюсь к западным славянам.

Славяне балтийские, по словам Гельмольда, признавали, «что есть на небесах единый бог, властвующий над прочими». Он заботился, впрочем, по словам того же автора, только о небесном, прочие же боги исполняли возложенные на них обязанности и, происходя из крови верховного бога, почитаемы были тем выше, чем ближе стояли к этому богу богов. В другом месте своей летописи Гельмольд говорит, что между многоразличными богами славян (речь, конечно, идет о славянах балтийских) главнейший был бог руян, СВЯТОВИТ, знаменитый своим оракулом, — божество, в сравнении с которым все прочие божества называются лишь полубогами, которое пользовалось предпочтительным уважением со стороны всех (балтийских) славян. Наконец, в третьем месте, Гельмольд Святовита прямо называет богом богов.5 Из этих слов летописца заключаем, что Святовит и был вышеупомянутый верховный небесный бог балтийских славян.

———————

1 Кепен. Библ. лис. 88.

2 Сахаров. Сказ. р. нар. П, V, 45, 154, 159.

3 Preller. Rom. Mylh. I, 156.

4 Тихонравов. Лет. р. Лит. IV, 3: 98, 102.

5 Helmold. I, 52, 83; II, 12.

130

Описанный выше (стр. 52—53) обряд служения Святовиту в Арконском храме, по окончании жатвы, доказывает, что небесный бог этот принимал участие в делах людских, следовательно, не заботился исключительно об одном лишь «небесном», но это кажущееся противоречие может быть объяснено тем, что Святовит, как бог неба и небесного света, в то же самое время олицетворяя собою дневной, солнечный свет, получил в глазах народа преимущественно солнечную природу, подобно тому как верховный владыка южных славян преимущественно является представителем грозы и грозовых ливней. Бог же солнца принимал самое деятельное участие во всех делах людских. Предположение, что Святовит представлял собою именно верховного небесного бога, подтверждается и самым названием его, если сличить его с наименованиями небесного бога других, древних, народов: Агурамазда, «величайший из богов», в Авесте нередко получает эпитет Cpenta-mainyu, т. е. святое (доброе) мыслящий. Соответствующий ему древний сабинский Sancus, т. е. святой, по объяснению Иоанна Лидийского, означал небо. Марциан также признает в нем небесного бога. В Игувинских таблицах Юпитер называется именем Sancus, в качестве верховного бога с в е т а и верности.1 Имя Святовита есть как бы перевод характерных эпитетов Cpenta-mainyu и Sancus. Мы видели, что, по свидетельству Гельмольда (стр. 26), славяне призывали доброго («доброе мыслящего») и злого богов, из которых последний назывался Чернобогом;2 нельзя не видеть в Святовите, в противоположность Чернобогу, — бога «святое или благое мыслящего» и высшего доброго бога, которого естественно было бы назвать Б е л б о г о м, т. е. богом светлого неба (Дыем = Diespiter), в противоположность Чернобогу, владыке мрачной преисподней. Идея о двух противоположных началах: добром и злом, олицетворявшаяся в лице двух владык; добра и зла (разумеется, по отношению к человеку), словом: доброго и злого бога, Белбога и Чернобога, присуща всем славянским народам: «до зла бога с милим богом», говорят сербы.3 Полагаю, что, не называя имени Белбога, Гельмольд тем самым как бы косвенно указал на тождество с ним Святовита, так как он тотчас вслед за тем упоминает о нем как о верховном боге, в сравнении с которым все прочие божества

———————

1 Preller. Rom. Myth. II, 271—272, пр. 1.—Deecke. Etr. Forach. IV, 68.

2 Чернобог вполне соответствует Angromainyu или Ариману, т. е. злое мыслящему, Авесты, подземному Зевсу (Плутону) греков, также древнеиталийскому Dispater, подземному богу, владыке преисподней, с которым иногда сопоставляется Vejovis, Vedius или вредоносный Юпитер. De ecke. Etr. Forsch. IV, 69 и сл.

3 Iagi с. Myth. Skizz. II, 3.

131

считались полубогами. В земле лужицких сербов, близ Будишина, есть гора Чернобог, а подле нее другая—Белбог; у окрестных жителей сохранилось о них предание как о местах языческого богослужения.1 Веlbоg — название бывшего монастыря близ Трептова, у устья Реги в Померании, на холме, названном в памятнике 1208 г. Belbuc, позже: Bealbug, Belbuk, Beibog.2 В землях других западных славян также встречаются сходные географические названия, напр., Бялобоже и Бялобожница в Польше, Belbozice в Чехии, Belboznicja в Галиции.3 Названия местностей, произведенные от имени «Белбог», подтверждают предположение, весьма естественное и вероятное, о существовании в старину, в среде славян, названия Белбог для высшего доброго бога, который, однако, у балтийских славян получил преобладающее название Святовита. В пользу предположения моего, что Святовит действительно почитался верховным небесным богом, свидетельствует и вид истукана его, стоявшего в Арконском храме, на острове Руяне: он был изображен счетырьмя головами, смотревшими в четыре различные стороны (см. выше стр. 27), точно так же, как высшие индийские небесные боги: Варуна, воображавшийся, а впоследствии и Брама, «душа мира», изображавшийся счетырьмя лицами, которые обращены были на все четыре страны света (стр. 73, пр. 2), наконец, как древнеиталийский четырехлицый Янус, которого одни признавали за «бога богов» (в салийском гимне, также у Макробия), другие за «вселенную», за «бога неба» (Варрон), третьи за представителя «вечного небесного движения» (Макробий); четыре лица Януса указывали «на четыре страны света» (блаж. Августин),4 Изображения четырехлицего Януса, по которым можно составить себе приблизительное понятие о четырехголовом или четырехлицем Святовите, встречаются у Монфокона.5 Святовит пользовался таким высоким уважением у балтийских славян, что жрец Арконского храма, где стоял истукан этого бога, входя в храм, запасался дыханием вне его стен, не осмеливаясь дышать в самом святилище (см. выше стр. 52). Эту характерную черту встречаем и в религии Агурамазды: по предписанию Авесты, жрец, приближаясь к священному огню, победителю тьмы и злых духов, «сыну Агурамазды»,

———————

1 Срезневский. Яз. богосл. 13.

2 Beyer. D. Hauptgotth. d. Westwend. 154, 155.

3 Афанасьев. Поэт. воз. I, 93; Ш, 777.

4 Muller. D. Etnisk. ?, 58.-Augustlnus.De Clv.Del.Vn. 8, 28.-Preller. Rom. Myth. I, 176.

5 Montfaucon. L'ant. expl. I, PI. VI, Fig. 18, 19.

132

почитавшемуся с не меньшим благоговением, чем небесный отец его, должен был надевать себе на рот особенную повязку (paitidana), чтобы не осквернить огня нечистым дыханием.1 Между боевыми значками, составлявшими принадлежность святилища Святовита Арконского, по свидетельству Саксона, были и орлы (см. выше стр. 28). В этом отношении арконский бог опять представляет сходство с верховным небесным богом греков и римлян: у алтаря Зевса Ликейского, по свидетельству Павсания, воздвигнуто было два столба, на которых стояли позолоченные орлы.2 Юпитеру у римлян был посвящен орел. В честь Санкуса была названа птица, служившая авгурам для гаданий, avis sangualis, впоследствии отождествленная с ossifraga, т. е. козодоем, из породы орлов.

Необходимо сделать небольшое отступление. Каждый народ имеет своих героев, витязей, богатырей, представляющих идеал народного могущества и силы. У народа, обладавшего наиболее живым воображением, а именно у греков, создался образ народного героя, прославившегося на весь мир, —то был Геракл, сын Зевса и Алкмены. Главнейшие черты этого витязя описаны уже Гомером и Гесиодом, — здесь он является истинно греческим героем, в греческом одеянии и вооружении, вполне греком по характеру. Но, со временем, к этому образу стали постепенно примешиваться новые черты, поле его деятельности расширялось далеко за пределы Греции, до крайнего запада Европы; относящиеся к нему сказания обогащались все новыми чертами и эпизодами, -сам герой утрачивал первоначальный, чисто греческий свой характер. В состав сказаний о Геракле входили даже элементы египетские и финикийские. Народный герой, преимущественно в восточных сказаниях, уподоблялся солнцу — грозному, победоносному воителю. В числе подвигов Геракла называются разные трудные, возлагавшиеся на него работы. Число этих работ в некоторых сказаниях (напр., аргивском) определялось цифрою 12, сообразно с представлением о Геракле-солнце, проходящем через 12 знаков зодиака, т. е. 12 месяцев в году. Не останавливаясь на геройских подвигах Геракла, напомню только, что, когда постигла его смерть, он не низошел в преисподнюю, как прочие смертные (в царстве мертвых Одиссей видит только тело великого героя), но был принят на Олимп в среду бессмертных богов, где и сочетался с прекрасной богиней молодости, Гебой. Такое причисление к лику богов, обожествление или «апофеоз», составляет черту, общую ска-

———————

1 Vend. Ш, 12.

2 VII, 38.

133

заниям о народных героях разных народов. Имя Геракла греки давали и главнейшим народным героям иноземным; оттого, независимо от огромного числа данных греческому герою, в пределах его отечества, эпитетов или видовых наименований, соответствующих разнообразным его качествам и разновидным местным о нем сказаниям, сделались известны Гераклы египетский, финикийский, персидский, лидийский и т. д., в том числе и италийский, носящий заимствованное от греков название Геркулес, которое дано древнеиталийскому народному герою Гарану (Garanus). К подвигам Гарана-Геркулеса прежде всего принадлежит поражение жившего в подземелье чудовищного разбойника Кака (Cacus), врага местного населения. Совершив этот подвиг, Геркулес воздвигает отцу своему, Юпитеру, небесному богу, алтарь, на котором жертвует ему одного из похищенных у него Каком, теперь взятых им обратно, быков. Затем Эвандр со своими людьми, надев лавровые венки на голову,1 приветствуют победителя и спасителя от страшного врага. Эвандр провозглашает и чтит Геркулеса как бога, который в свою очередь угощает всех римлян мясом от своих волов и десятиною от своей до бычий устанавливает порядок богослужения, которым люди должны его чествовать. Как у греческого Геракла, так и у римского Геркулеса, один из главнейших атрибутов божественного героя составляет, кроме палицы, огромный рог или чаша. В честь его, как бога плодородия полей и стад, как умножителя имущества и подателя особенного благополучия, устраивались празднества: обыкновенное, ежегодное, 12 августа, и чрезвычайные, в разных случаях; ему приносились обильные обетные дары. Служение ему состояло в том, что городской претор закалал молодого бычка или телицу и потом делал возлияние вина из рог а, по преданию принадлежавшего самому богу и хранившегося, как святыня, в принадлежавшем ему храме. Вероятно, в воспоминание того, что Геркулес во время земного странствования своего поглощал пищу в громадном размере (Геракл, между прочим, назывался у греков ????????, ?. е. съедающий быка), в состав торжества в честь его обязательно входило жертвенное пиршество, с неумеренным употреблением пищи и питья. Геркулесу приносились жертвы перед отправлением в путь, ему жертвовалась десятая часть военной до-

———————

1 Возложение жрецом и участниками торжества лавровых венков на голову составляло непременное условие при чествовании Геркулеса (Preller. Кош. Mylh. II, 293). Ср. выше, стр. 122: прусский жрец, вуршкайт, чествовал богов в весенний, Пергрубиев, праздник, «по языческому обычаю, надев на голову свой венок».

134

бычи, и такая жертва опять обязательно сопровождалась пиршеством. Культ Геркулеса слился у римлян с культом Санкуса (в древнейшем значении бывшего богом неба), он сам получал эпитет «с в я ? о и», «святой отец» (Sanctus, Sanctus Pater), он получал даже эпитет «небесный», как, напр., в одной древней надписи—«Herd о о v i о» (Jovius ° небесный). В то же время солнечная природа его выразилась в эпитете «непобежденный», invictus, обыкновенно даваемом солнцу.1

Мы видим, что древнеиталийский народный герой в своем апофеозе заключает в себе черты бога плододавца и вообще бога солнца, даже бога небесного, а самый культ его представляет поразительное сходство с культом Святовита Арконского (ср. выше стр. 52—54): обыкновенный праздник Геркулеса отправляется в середине августа, праздник Святовита — после жатвы, т. е. в тоже самое в p e м я; у обоих к главнейшим атрибутам принадлежит рог, из которого в первом случае городской претор, во втором — верховный жрец делает возлияние в честь бога; у Геркулеса оружием служит громадная палица, у Святовита — громадный меч: этим оружием оба разят врагов страны, в которой живут; в честь Геркулеса делаются приношения при отправлении в путь, к Святовитову коню обращаются за советом, отправляясь в ? о ? о д или вморское плавание; и Геркулесу и Святовиту предлагаются о б е т н ы е дары и известная доля военной добычи; к культу обоих принадлежит обязательно жертвенная трапезас обязательным чрезмерным потреблением пищи и пития. Вспомним, что послежертвенное пиршество в праздник Святовита совершалось «именем веры», «неумеренность» на этом пиршестве признавалась «добродетелью, а воздержание — стыдом». Обоим богам, наконец, посвящены были храмы в разных местах италийских и славянских (у Балтийского моря) земель. Только у Святовита солнечная природа выразилась рельефнее (вспомним белого коня, оракула, 300 вооруженных всадников); кроме того, как бог богов, как верховный владыка небесный, он характеризуется изображенными в его святилище орлами; он, сам, по древнеиндийской традиции, снабжен четырьмя головами, обозревающими все четыре страны света; в честь его ежегодно закапается христианин; жилище его так свято, что даже верховный жрец, по словам Гельмольда,2 пользовавшийся большим почетом, чем князь, не осмеливался дышать в нем, когда выметал его перед наступавшим

———————

1 Preller. Gr. Myth. II, 157 и ел. -Его же: Rom. Myth. U, 278 и ел.; I, 187, лр. 3.

2 Chron. ?, 12.

135

годовым торжеством. Святовитово знамя, в руках руян, давало им право касаться всего, человеческого и божеского, все громить и разорять; Святовитов конь решал важнейшие общественные внешние дела; Святовитов рог указывал на будущий урожай, давал знамение и предупреждал народ в случае грозившего ему в будущем голода. Все народы и поколения славян, жившие на Балтийском поморье, посылали в Аркону за оракулом, принося верховному богу тучные жертвы. Кто же был после всего сказанного великий Арконский бог, как не такой же Геркулес, представитель народной доблести и силы, охранитель и благодетель народа, возведенный в высшее божеское достоинство, народный герой, святой витязь=Святовит? Окончание имени бога «в и т» у летописцев, упоминающих о нем, нередко пишется «vitus», «witz» или «wiz». После приведенного сравнения Святовита с италийским божественным героем, нельзя не признать слова vitus, witz или wiz за славянское слово—витязь. Независимо от свидетельства Гельмольда о небесной природе Святовита, верховного бога,бога б о г о в, она выражается и в названии, которое дает ему один из списков Книтлинг-саги, где он именуется Svaraviz, т. е. небесный витязь (svar, svarga [санскр.] небо) — именем, опять вполне соответствующим «Небесному Геркулесу» древней надписи. Сама идея о небесном верховном боге, разумеется, жила в народе еще раньше создания образа Святовита в том виде, в каком он известен нам по описанию Саксона Грамматика. Здесь образ верховного бога небесного уже в сильной степени заслонился образом солнцеподобного обожествленного витязя, которого можно было бы назвать Геркулесом Арконским. В этом факте нельзя не признать опять естественного влияния климатических условий: на юге бог — «творец молнии», «старый бадняк», — вступил в права верховного небесного бога, а здесь, в широтах северных, такая же первенствующая роль естественно выпала на долю солнца, в образе народного «святого витязя».

Определив, таким образом, природу Святовита Арконского, по его наиболее характерным признакам, взглянем на позднейшие о нем свидетельства писателей. Экгард («Monum. Jutreboc», 57) утверждает, что славяне почитали солнце под именем Святовита («Slavi omnino S о le m sub nomine Suantowiti colueruut»). Стредовский (Sacra Мог. Hist. 43) отождествляет его с солнечными богами, Яровитом и Поревитом («Svantovitus, qui etiam apud alios, mutato nonnihil dialecte, Serovitus, Herovitus, Borevitus est nominatus»).1 Такой же приблизительно смысл имеет приве-

———————

1 См. у Hanua. 1). Wtes. d. si. Mith. 154, 171.

136

денное ниже толкование Святовита, в древнечешских глоссах, именами ратных (в первоначальном значении своем — солнечных) богов Ареса и Маворса. Преобладание в Святовите солнечной природы над специально-небесною (выражающеюся в эпитетах «бог богов», «святой», в 4 головах, орлах, вообще в первенствующем значении Святовита перед всеми прочими богами Балтийского поморья) обращало на себя преимущественно внимание позднейших писателей, опускавших из виду первоначальную, основную природу Святовита, как небесного бога. Апофеоз народного витязя, возведение его в достоинство бога богов, в среде славянского племени, вообще отличающегося миролюбивым нравом, сравнительно с воинственными соседями своими германцами и скандинавами, нище нельзя было встретить естественнее, чем у славян балтийских, приходивших и с теми и другими в наиболее частые столкновения, а из них в особенности у руян, отличавшихся, наравне с велетами, преимущественно своим геройским, неустрашимым нравом.1 — В том, что имя «Святовит» означает не что иное, как святой витязь, окончательно убеждает нас сравнение арконского бога с одноименным ему древнесабинским Санкусом. Санкус, которого, как мы видели выше (стр. 131), в основном, первоначальном его значении древние писатели признавали за «небо», за «небесного бога», Санкус, именем которого Игувинские таблицы называют Юпитера, в качестве бога света и верности (Sancus = Dius fidius), — этот древний Санкус в Риме известен под именем Semo Sancus, т. е. полубог, обоготворенный герой, божественный витязь Санкус. Варрон же приводит мнение Элия, что «Санкус на

———————

1 Гильфердинг рисует картину враждебного положения балтийских славян между соседними народами, немцами и датчанами, и объясняет этим тот факт, что главною чертою в их характере была воинственность. «Действительно, — прибавляет он, — все писавшие о них иностранцы представляют их народом самым воинственным и храбрым, нередко изображая их свирепыми и лютыми. В этом отношении все, и свои, и чужие, отдавали почет и преимущество лютичам (велетам)... Другие балтийские славяне, впрочем, немногим, кажется, уступали лютичам в воинской доблести, как и в жестокости. Земля Вагорская, по свидетельству Гельмольда, была в старину населена народом храбрейшим, воспитанным в борьбе с саксами и датчанами. Бодричи в своем четырехвековом бою с Германией и Данией показали себя не хуже вагров. Ран (руян) называют народом жестоким и кровожадным. Наконец поморяне, по словам немецкого писателя, были люди опытные в войне на суше и на море, привыкшие жить грабежом и добычей, неукротимые по врожденной свирепости... Вот какое действие могут на народ иметь обстоятельства! — заключает Гильфердинг. — Славянское племя, вообще такое миролюбивое и кроткое, занесенное на Балтийское поморье, между враждебных ему, воинственных немцев и датчан, сделалось само чуть ли не воинственнее и свирепее своих противников». Ист. балт. слав. I, 37—38.

137

сабинском языке означает то же, что Геркулес — на греческом».1 Итак, аналогия полная: Semo Sancus — Геркулес Сабинский, Святовит — Геркулес Арконский.

Имя Святовита оставило следы в разных географических названиях; так, в Померании встречаем названия местностей: Swantewitz (ныне Wantewitz), Smantewitz (= Swantewitz?), а на группе Руянских островов — главном центре культа Святовита — целую серию названий святых мест (святой-характерный эпитет Святовита=Sancus): Swantewostrae (святой остров), Swante grad, Swante kam, Swante gore (ныне Swantow), Swantich, на Волыне Swantust, в Померании-Swanthusz, Swantow.

Саксон Грамматик говорит, что Святовит имел храмы в очень многих других местах, не называя, однако, этих мест. Прежде всего можно предполагать существование храмов названного бога в только что поименованных местностях, носящих имя бога; кроме того, в местности, упоминаемой в Поморском памятнике 1277 г. — Swarawiz (вероятно, нынешний Schwarfs близ Ростока). Может быть, с культом Святовита находятся в связи названия местностей в нынешнем герцогстве Мекленбургском, производные от кобь, кобник, каковы, напр., Kuppentin и Cobandmerhagen, называемые в актах XIII в. - Cobendin и Cobendinerhagen 4: именем Cupencus (=кобник) у сабинов назывался жрец Санкуса, очевидно, близкородственного Святовиту. Не назывались ли словом кобник, свойственным древнеславянскому языку, и жрецы Святовита? Себастиан Манн, описывая город Гайн в Мейсенской области, замечает, что, по преданию, в этой местности, когда она еще принадлежала вендским сербам, высоко почитался Святовит.5 - В Московском историческом музее ныне хранится гипсовый слепок с четырехлицего истукана, принадлежащего обществу наук в Кракове, признаваемого некоторыми за идола Святовита.6

———————

1 Varro, De ling. lat V, 66.

2 Beyer. D. Hauptgotth. d. Westwend. 148, 150. -Гильфердинг. Ист. балт. слав. I, 254.—Hoffmann. Encykl. d. Erdk. 2518.

3 Beyer. D. Hauptgotth. d. Westwend. 150.

4 Kuhne l. D. SI. Ortsnam. 34, 78.

5 Одна из окрестных деревень называлась Swantowitz. Frencel. De dus Surab. 107—108, 210.

6 Срезневский в 1850 г. писал об этом истукане следующее: «К. числу любопытных явлений в области археологии русской и вообще славянской принадлежит камень, хранящийся теперь в музее общества наук при Краковском университете и известный под именем Святовида. Это четырехгранный кусок твердого известняка, проникнутого кремнеземом, длиною в 8½ футов, шириною в 1 фут,

138

Автору древнечешских глоссов к Mater Verborum также известно имя Святовита, он пишет: «Svatovit—Ares, bellum» и далее называет его «Mayors». Он понимал, следовательно, в Свя-

———————

весом до 10 центнеров. Верхняя часть истукана представляет изображение человеческой головы в шапке, о четырех лицах, из которых каждое обращено к одной из четырех граней камня. Каждая из граней осталась плоской; изображения, сделанные на них, вырезаны барельефом, едва выдающимся, и с небольшими отменами повторяют на каждой из граней одно и то же. Ниже головы следует стан человека в довольно длинной одежде, с поясом. Под этим четырехлицым истуканом находится на каждой из четырех граней камня изображение женщины, в самом низу — изображение мужчины на коленях, подпирающего руками и головой верхнюю часть изваяния. Четырехлицый истукан считается Святовидом потому, что он четырехлицый и что на одной из граней виден у пояса меч, а близ него на одежде рисунок чего-то вроде лошади, на другой же грани в руке — рог. Камень этот найден в августе 1848 г., в реке Збруче, близ деревни Лишковца, что у Гусятина (Подольской губ.). Владетель этой местности М. Потоцкий донес об этом Краковскому обществу наук, в ноябре 1850 года, упомянув о следующих подробностях: в августе 1848 года, когда воды Збруча от долгой засухи очень опали, пограничные сторожа, проходя однажды по его берегу, увидели выдающуюся из-под воды шапку. Думая, что это голова утопленника, они вскочили в воду и с удивлением заметили, что шапка эта каменная, что под шапкой такая же каменная голова, и ниже все камень. Они дали об этом знать управителю имения; а он велел отправить на указанное место три лары волов, чтобы вывести из воды этот камень. Глубина воды не допустила увериться, стоял ли этот истукан на каком-нибудь пьедестале или просто на земле. Заметили, впрочем, на дне реки следы больших камней, которые могли быть основанием истукана; но они были так занесены наносом, что вытащить их было невозможно. И только подробное рассмотрение вытянутого камня дало право заключать, что он — верхняя часть столба, который, конечно, утвержден был на прочном основании... В мае (1851 г.) камень (пожертвованный Потоцким вышеназванному ученому обществу) был уже в Кракове». Далее Срезневский, указывая на то, что ни на острове Руяне — главном месте поклонения Святовиту, ни в других местах до 1850 года не найдено никакого остатка поклонения этому богу, замечает, что всего менее можно было ожидать такого открытия в земле русской, где не только не сохранилось в сказаниях или суевериях предков наших никакого воспоминания о каком-либо четырехголовом или вообще неодноголовом божестве, но даже и имя Святовита вовсе неизвестно. Находя приводимые в пользу признавания найденного столба за идол Святовита доводы слишком общими и даже далеко не совпадающими с описанием (у Саксона Грамматика) Святовита Арконского, Срезневский высказывает сомнение, действительно ли это идол Святовита, а не какого-либо другого бога, даже действительно ли это славянский идол: «D Все известные описания истуканов славянских сходны в одном: это были статуи, может быть и грубо сделанные, но настоящие статуи, даже иногда в подлинной одежде, а не обелиски, или что бы то ни было удаляющееся от формы статуи. Истукан збручский — не статуя, а обелиск с головою и разными изображениями на гранях, вырезанными барельефом. Вспомним и статую Святовида Арконского: в ней при 4-х головах одно тело; а в збручском истукане четыре головы, четыре и стана, соединенные вместе. 2) Все известные истуканы славянских божеств были или выбиты из металла. или же большею частью вырезаны из дерева: таков был и Святовид Арконский, и все идолы Руяны, подобно Перуну Киевскому и Новгородскому, Триглаву Штетинскому и т. д. О каменных истуканах славянских нет никаких верных известий... Если

139

товите только представителя военных подвигов, борьбы. Может быть, в такой видовой форме знали и почитали в старину Святовита в Чехии; Палацкий утверждает, что чехи, долго спустя, по принятии

———————

бы у славян был обычай вытесывать идолов из камня, то, конечно, не один из них сохранился бы до нашего времени. При этом можем вспомнить, что славяне, будучи славны как „древодели", удивлявшие всех своею резьбою на дереве, были вовсе неизвестны как каменотесы... Если же истукан збручский не принадлежит к числу древностей славянских, то что же он такое? — спрашивает Срезневский. — Он не похож ни на одну из каменных баб. Он не похож ни на что до сих пор открытое в России и в других окрестных землях. Что же он такое? Я позволю себе высказать этот вопрос, — продолжает Срезневский, — не с тем, однако, чтобы дать на него хоть какой-нибудь ответ. Напротив того, думаю, что возможны или даже необходимы еще некоторые вопросы: — Нет ли на камне каких-нибудь примет древности, влияния воды, или воздуха и земли и т. п. Нет ли следов разрушения состава камня или мастерства рук человеческих, трудившихся над его обделкой? — Если есть, то какое и в каких местах? — Туземный ли этот камень или завозный? Нет ли особенных примет резного мастерства, по которым можно было бы судить, чем резано было и чем обделываемо?

и т. п.

Некоторые из этих вопросов могут быть разрешены только ученым скульптором, а другие — только знатоком минералогии и геологии» (Зап. Сиб. Арх. Об. V, 163 и ел.)

Я привел эти слова Срезневского, так как поставленные им вопросы, сколько мне известно, до сего времени остались открытыми, и збручский истукан продолжает оставаться загадкой.

Со своей стороны, считаю нелишним обратить внимание на следующие обстоятельства, способные несколько смягчить возражения Срезневского против славянского происхождения збручского истукана в том случае, если бы ближайшее, намеченное Срезневским, исследование оригинала привело к заключению о несомненной древности и подлинности этого памятника:

1) На берегу Волги, в начале 10-го века, стояли почитавшиеся русскими купцами истуканы, из которых главный, по словам очевидца, Ибн-Фадлана (см. выше стр. 38), представлял «высокий столб, имеющий лицо, похожее на человеческое», кругом его стояли не описанные автором подробнее «малые изображения» богов, позади которых были «вставлены в землю высокие столбы». Очевидно, следовательно, что идолы в форме столба с насаженной на нем головой, или с прислоненным к нему изображением божества, известны были в древней Руси. Нельзя не заметить, что упомянутые столбовидные русские идолы очевидно заимствованы были русскими от народов чудского племени: у лапландцев и других сродных с ними народов и ныне еще встречаются точно такие идолы богов-покровителей, называемые «сеида». Они сооружались из ствола дерева, поставленного корнями вверх, причем последние обрубались и обделывались так, чтобы образовалось из них нечто похожее на голову. Ствол дерева, соответствовавший туловищу идола, оставляем был в первобытном своем виде. Некоторые «сеиды» представляют даже просто столбы, вбитые в землю. Такие идолы ставились под открытым небом или в горных ущельях, на вершинах гор или у водопадов. Иногда они воздвигались в большом числе, и притом разной величины, на одном месте. В таком случае они представляли божескую семью: самый большой из них назывался отцом, прочие признавались женой, сыновьями, дочерьми, слугами и служанками главы семьи (Gastren. Vori. ub. d. Finn. Myth. 203 и ел.). Русский

140

ими христианства, посылали в Аркону за оракулом (Р a lack у. Gesch. v. Bohm. I, 336); но умалчивание о Святовите старинных чешских памятников дает повод предполагать, что он не был на-

———————

купец, когда приносил дары столбовидным истуканам, стоявшим на берегу Волги, большой идол называл «господином», о малых же говорил: «Эти суть жены господина нашего и его дочери». У остяков изображения богов разной величины также иногда ставятся группами, причем каждый вдоль прислоняется к дереву (там же. 219). Позади маленьких русских истуканов на берегу Волги, по словам Ибн-Фадлана, стояли столбы, т. е. они прислонялись к столбам, как идолы остяков — к стволам деревьев. — Сходным четырехгранным столбом, увенчанным четырехлицей головой под высокой шапкой, является и збручский истукан, с той только разницей, что грани столба не оставлены гладкими, но каждая из них рассечена поперечными поясами на три поля, и каждое поле украшено барельефными фигурами. В верхнем поле каждой грани изображено тело бога, примыкающее к соответствующему лицу его.

2) Русским преданиям не совсем безызвестны представления о богах, снабженных более чем одною головой, как утверждает Срезневский: в Галиции, непосредственно граничащей с Подольской губернией — местом открытия збручского истукана, — по словам Афанасьева, — житного деда представляют себе стариком с тремя длиннобородыми головами и тремя огненными языками (Поэт. воз. III, 773, прим.). Такое представление могло сложиться под влиянием рассказов и преданий, шедших из Польши, где сохранилось воспоминание о трехголовом боге Trzy (см. выше стр. 22), особенно же от балтийских славян, где поликефализм составлял, как мы видели раньше, отличительную черту многих идолов.

3) Под влиянием таких рассказов и личного знакомства художника, создавшего збручский истукан, с изображениями идолов балтийских славян, именно с изображением Святовита, главными признаками и атрибутами были: 4 головы, смотревшие на все страны света, рог, служивший для ежегодного гадания о плодородии, меч и священный конь, вещавший, ходом своим, волю всевышнего бога, — могла сложиться в художнике идея воспроизвести фигуру Святовита, но не в виде свободно стоящей статуи, а в известной в древней Руси форме столба, грани которого он украсил рельефными изображениями тела главного бога и фигурами еще других богов. Образцами ему могли служить известные у балтийских славян рельефные изображения богов на стенах их храмов. Разгадать смысл этих побочных фигур збручского идола довольно трудно, но нельзя не заметить в них большого внешнего сходства с теми, не менее грубо высеченными на камне рельефными фигурами богов, которые встречаются в разных местах Бельгии, Голландии и Германии и до сих пор местами пользуются суеверным уважением народа (Wolf. Beitr. z. D. Myth. I, 117 и ел.). Вспомним, кроме того, что в Волыне (Юдине) особенным почетом, как народная святыня, пользовался огромной величины столб, «Юл», с воткнутым в него копьем. Вместо копья, художник мог увенчать столб 4-лицей головой Святовита, отметив атрибуты его рельефом на гранях столба и украсив, при этом, последние еще другими фигурами.

4) Все лица, изображенные на збручском истукане, безбородные, лица двух из изображенных в нижних полях столба фигур снабжены усами. Это обстоятельство совпадает со сведениями, которые мы имеем о лицах больших идолов славянских богов: у Святовита Арконского борода и волосы были коротко подстрижены, «по руянскому обычаю», киевскому Перуну Нестор приписывает «ус злат», Черноглав Книтлинг-саги украшен серебренным усом (см. выше стр. 27, 29 и 36). О древнем всеславянском обычае бритья и пострижения бороды и волос под-

141

родным богом чешским, но имя арконского бога, столь громко звучавшее на всем Балтийском поморье, не могло не дойти и до слуха чехов, и они иногда посылали к нему за оракулом, а чешский глоссатор, естественно, занес имя его в свою энциклопедию.

———————

робно говорит Гедеонов, подтверждая это положение многими древними свидетельствами (Варяги и Русь. I, 306 и ел.). Лица некоторых из маленьких божков, найденных в землях балтийских славян и в Чехии (см. выше стр. 21 и 31, прим. 6), также почти все безбородые: из шести изображенных при вышеозначенной статье Гаммерштейна божков, только один, найденный в Чехии, имеет длинную бороду, а другой, найденный близ Варена, снабжен коротко подстриженной бородкой. Прочие четыре божка совсем безбородые.

5) Высокие шапки, напоминающие шапку рассматриваемого нами истукана, носились в древней Руси членами великокняжеской семьи (Карамзин. Ист. Гос. Рос. II, пр. 132). Изображения многолицых истуканов под общей шапкой известны были у балтийских славян (см. ниже об изображениях Триглава в ст.: «Олицетворения месяца»), след., и форма шапки збручского истукана, и прикрывание ею четырехлицей головы говорят в пользу древнеславянского его характера.

6) Взглядываясь ближе в смысл представленных на столбе фигур, мы узнаем в них аллегорическое выражение идеи разделения всего мира на три области, в данном случае: небо, землю и преисподнюю, — идеи, которая, как мы видели раньше, нашла себе выражение и олицетворение в образах «черной Деметры», «трехвидной Гекаты», «трехвидной Дианы», Суммуса — властителя над тремя царствами мира, Перкуна-Потримпа-Пиколлоса в Ромовском святилище (ср. Тримурти позднейших индусов), Триглава у балтийских славян (см. ниже ст.: «Олицетворения месяца»). Столб, на котором покоится четырехлицая голова нашего истукана, разделен на три поля или яруса; на каждой грани столба, в соответствующем ярусе, повторяется соответствующая барельефная фигура, почти каждый раз с некоторыми изменениями своего положения или атрибутов. Верхний, сравнительно значительнейший по величине, ярус занят изображением тела, примыкающего к четырехлицей голове, которой венчается столб. В среднем ярусе помещается фигура в одеянии, вроде рубашки, спускающемся до колен, — фигура, на двух гранях несомненно изображающая женщину, что доказывают сильно выдающияся из-под одеяния женские груди. В нижнем ярусе изображена мужская фигура — на двух гранях лицо ее снабжено усами — на одной из граней фигура эта совсем стерта. Руки нижней фигуры подняты вверх и как будто с большим усилием поддерживают разделяющий ее от второго яруса поперечный пояс.

В верхней, четырехлицей фигуре следует, кажется, видеть небесного бога, бога богов Святовита, четырехлицего, как небесные верховые боги: Варуна, Брама, Янус. На главной грани* Святовит является подателем плодородия: он держит в руках рог, эмблему изобилия и плодородия: греческий Геракл и древнеиталийский Геркулес, с которым Святовит Арконский представляет столь близкое родство, в качестве подателей благ, изображались нередко снабженными рогом изобилия (Preller. Gr. Myth. II, 275. Его же. Rom. Myth II, 282); по содержанию вина в роге Святовита, как мы видели выше, ежегодно гадали в Арконе о плодородии будущего года. На другой грани фигура бога снабжена мечом, и тут же, на поле его платья, изображен конь — главные атрибуты Святовита, воителя и вещего

* Главной гранью следует, очевидно, считать ту, на которой фигура нижнего яруса стоит к зрителю всем телом своим совершенно en face; на других же гранях только лицо сохраняет прежнее положение, а ноги изображены уже в профиль.

142

Существование и у поляков — язычников представления о небесном верховном боге вселенной подтверждается преданием, (стр. 23), по которому люди весною прислушивались к пению кукушки, полагая, «что высший владыка вселенной превращался в

———————

бога: по ходу коня жрец гадал и узнавал волю верховного владыки. На третьей грани фигура бога держит нечто вроде кольца или цветка; на четвертой — она стоит с пустыми руками. Может быть здесь художник хотел выразить идею небесного бога летом и зимою: в первом случае он держит в руках кольцо — эмблему солнца, солнечного колеса, или цветок — эмблему жизни природы; во втором — отсутствие солнца, возрождающегося лишь с наступлением летней половины года, а вследствие того, и отсутствие атрибута в руках бога.

В фигуре среднего яруса можно узнать представительницу плодородной матери-земли. Это подтверждается не только топографическим положением этого яруса в середине, между двумя другими, т. е. между небом и преисподней, не только женским полом помещенной в этом ярусе фигуры, но в особенности тем, что на главной грани столба (на которой верхняя фигура держит в руке рог), возле женской фигуры, повыше левого ее плеча, изображена еще другая, маленькая фигурка, в миниатюре повторяющая большую, — очевидно, дитя или плод женской фигуры, т. е. матери-земли. На прочих гранях женская фигура стоит в точно таком же положении, но одна, без маленькой фигурки, и не представляет никаких особенностей, кроме разве того, что на одной из этих трех граней сильно выдаются ее груди, которые на остальных двух не отмечены вовсе.

В фигуре нижнего яруса изображен, очевидно, властитель преисподней. На главной грани лицо его, снабженное усами, скалит зубы, — представляя тем резкий контраст к спокойному выражению лиц фигур высших ярусов. Вспомним, что одною из характерных черт в фигуре Шивы (Рудры), бога смерти, служили большие зубы (см. выше стр. 111, прим. 2). (В изображении этой фигуры на прочих гранях не находим никаких достойных внимания особенностей). Эта последняя черта, а также явное усилие, с которым нижняя фигура обеими руками и головой подпирает как бы давящее на нее основание 2-го яруса, кажется, говорят в пользу моего предположения, что нижний ярус соответствует лежащей под тяжестью земли преисподней, и замкнутая в ней, скалящая зубы фигура —изображает бога преисподней, мрачного Чернобога. Наблюдая сравнительный объем, занимаемый фигурами збручского столба, а также и степень разнообразия атрибутов, которыми фигуры эти снабжены на каждой из граней, мы убеждаемся, что главную роль играет несомненно занимающий верхнюю, большую часть столба бог, на каждой грани являющийся с другими атрибутами. Он — главное лицо. Божества нижних двух ярусов представляют очень мало разнообразия в атрибутах и, по сравнительно малой величине своей, совсем стушевываются перед царящей над прочими, главной фигурой верхнего яруса. Отсюда, если признать эту верхнюю фигуру за Святовита, можно и весь столб назвать истуканом Святовита, который, в качестве «бога богов», царит и властвует над помещающимися у подножья его божествами земли и преисподней.

Вспомним, что чудские народы сооружали себе идолы из камня. Разумеется, при трудности обработки камня, в большем числе случаев довольствовались какой-нибудь гранитной глыбой; так, напр., лапландцы избирали для этой цели камни, лежавшие в воде или в каком-нибудь водопаде и имеющие какую-нибудь своеобразную форму. Впрочем, иногда встречаются у них каменные идолы, свидетельствующие о том, что над ними трудилась рука человеческая. Кастрен видел каменную фигуру, составленную из нескольких камней, ясно обозначавших различные части человеческого тела; наверху лежал большой камень, изображавший голову идола. Надо заметить, что каменные истуканы у лапландцев почитались выше, чем дере-

143

вянные. — И эсты, уже гораздо ближе стоящие к месту нахождения збручского истукана, положительно имели свои идолы. Кроме идола «Тарапита», о котором свидетельствует летопись Генриха Латыша, воздвигнутого в честь верховного бога их Тара, эсты имели и другие изображения богов, сделанные рукой человеческой: «imagines el similitudines deonim», как называет их Генрих Латыш. О наружности этих изображений мы ничего не знаем, но можем судить о них, приняв во внимание известие о близкородственных эстам, ливах, по словам Генриха, почитавших дерево, на котором вырезано было изображение божества от груди до головы. Эсты положительно имели каменные истуканы, вероятно представлявшие, подобно идолу ливов, нечто вроде каменных столбов с высеченным на них рельефом изображением божества. По рассказам эстов, когда проникло в страну их христианство, каменные истуканы их, для того чтобы не осквернила их рука христиан, или зарывались глубоко в землю, или потоплялись в реках или озерах, причем лица, скрывавшие таким образом народную святыню, давали клятву не сообщать о местах сокрытия идолов даже ближайшим, кровным родственникам своим (С astre п. Vol. ub. d. Finn. Myth. 204—205, 210—211.— Kreutzwald. D. Esth. abergl. Gebr. 13—14).

Соображая все вышесказанное и принимая во внимание чрезвычайную склонность балтийских славян к аллегорическим изображениям своих богов, которые, как и в изображениях богов у пелазгов и древнейших греков, указывают на существование в среде балтийских славян древнейших азиатских традиций; принимая далее во внимание, что ни у кого из прочих новейших народов чудских и литовских, скандинавов и германцев, не встречается вовсе поликефализма истуканов, мы можем предположить в збручском истукане произведение, созданное под впечатлением балтийских идолов, влияние которых на концепцию художника в данном случае очевидно. Может быть, збручский истукан воздвигнут был какой-нибудь колонией варяго-русов из среды балтийских славян, поселившейся в России на берегах Збруча и принесшей с собою культ Святовита, который, по словам летописцев, имел свои святилища во многих местах. О сношениях с русским народом балтийских славян мы имеем положительные сведения (Гильфердинг. Ист. балт. слав. I, 82, 85. — Гедеонов. Варяги и Русь. I, 346 и ел.). Вопрос о том, почему истукан высечен из камня, а не сделан из дерева или металла, как прочие известные нам идолы славянских богов, разрешить трудно, хотя, впрочем, художник мог следовать в этом отношении примеру как ближайших соседей, чудского племени, сооружавших идолы свои из камня, так и иноземных художников, произведения которых, высеченные рельефом на камне, по рисунку и технике очень близко подходящие к рельефным фигурам збручского истукана, до сего времени сохранились в некоторых местах Германии, Голландии и Бельгии (см. выше стр. 141, пр.). При введении христианства збручский идол мог быть ввергнут в реку или местными жителями, как то делали эсты со своими истуканами, или же — христианскими просветителями народа. — Наконец, возможно было бы сделать еще одно предположение: не есть ли збручский истукан произведение Геродотовых будинов, признаваемых Шафариком за славян — народа, жившего в ближайшем соседстве Подольской губернии, — в нынешней Волыни и Белоруссии. Как мысль, выраженная в истукане, издревле присущая всем арийским народам, так и техническая отделка его, не противоречили бы и этому предположению. Гермообразная четырехгранная форма столба даже как будто указывает на какое-то соотношение его с греческим или греческо-римским искусством.

144

кукушку и предвещал им срок жизни». Это предание, может быть, навеено древнегреческой легендой о посещении Геры Зевсом, во время весенних бурь и ливней, в образе кукушки.1 — Верховный владыка у поляков, по словам Длугоша, М. Бельского и др., был IECCA, приравниваемый летописцами к Юпитеру (стр. 22). В летописи Прокоша, признаваемой за подделку, но по отношению к мифологическим данным, в ней заключающимся, вероятно, сообщающей сведения, основанные на народных преданиях, высшим богом называется Т r z у, т. е. Трояк или Трибог, истукан которого имел будто бы три головы на одной шее. Это известие совершенно совпадает с несомненным фактом, что в Штетине высшим владыкою — Sununus paganorum deus, как выражается Эбон, признавался Тpиглав, властвовавший над тремя областями мира, в том числе и над небом.2

Лужицкие сербы называли второстепенных богов прибогами (pribohojo), по отношению к верховному — ПРАБОГУ 3 Языческое название «Прабог» до наших дней сохранилось в поговорках венгерских русинов, употребляющих это имя ныне в смысле злой, нечистой силы, напр.: «Бес ти и сто прабози!», «Иди до сто прабогов!»4 и т. п.

Между божествами

восточных славян

встречаем имя БОГ, тождественное с названием верховного бога у южных славян, называемое наряду с Перуном и Волосом, напр., в упомянутых выше (стр. 36 и 37) договорах Игоря и Святослава: «Да будет клят от Бога и от Перуна», «да имеем клятву от Бога, в его же веруем, в Перуна и в Волоса, скотья бога». В приведенных примерах имя Бога очевидно употреблено в смысле верховного Бога, отдельного от прочих великих богов: Перуна и Волоса; в обоих случаях имя Бога стоит на первом месте, что говорит в пользу первенствующего его значения.

И у восточных славян известна противоположность между двумя мирами — добра и зла, светлым и мрачным, белым и черным, представительствуемыми двумя владыками: БЕЛБОГОМ и Чернобогом,

———————

1 Preller. Gr. Myth. I, 107.

2 См. у Котляревского. Сказ. об Отт. 61.—Аналогичное явление представляет у пруссов тройственный союз богов или «Трибог» ромовского святилища.

3 Срезневский. Яз. богосл. 4.

4 Зап. Р. Геогр. Об. 1869. Эта. П, 237, 272.

145

о котором говорит Гельмольд. Не имея прямых указаний на почитание русскими Белбога, мы встречаем, однако, в России названия местностей, происходящие от имени «Белбог», так, напр., имя это встречается во множественном числе как название урочища (близ г. Городка в окрестностях Москвы), называемого Белые боги.1 Известен и Троипко-Белбожский монастырь в Костромской епархии.2 — В Белоруссии сохранилось ограниченное воспоминание о Белбоге, в лице Белуна. Это божество признается белоруссами источником богатства и милосердия. Он выводит из леса заблудившихся в нем путников: «циомна (темно) у леса без Белуна», говорят белоруссы; он помогает жать на нивах, наделяет бедняков деньгами: «мусиц, посябрывся з Белуном», т. е. должно быть, подружился с Белуном, говорят о человеке, которого посетило счастье. Здесь образ Белбога получил весьма ограниченный, деревенский характер. Белоруссы представляют Белуна стариком с длинною белою (но не седою) бородою, в белом саване, с белым носом.3 — О боге, снабженном белыми атрибутами, соответствующем Белуну или Белбогу, знают и латыши. В одном заговоре «на удой» обращаются к его помощи со следующими словами: «Бог шел по дорожке, белый кафтан на нем, белая палочка в руках. Иди, боже..., принеси мне всякое благо и т. д.». В заговоре от недуга упоминается Белая баба, которая излечивает недуг, сравниваемый со злым духом, и возвращает здоровье, сравниваемое со святым, добрым духом: «Белая баба топила баню белыми дощечками, из липовых листьев (липа—священное дерево у латышей, см. выше стр. 102), веник вязала, терла свежим молоком. Прочь всякий недуг от (имярека)! Недуг отстает, добро, здоровье пристает! Злой дух отстает, святой дух пристает!..»4

Понятие о Белбоге, как о высшем представителе небесного света и добра, как у западных, так и у восточных славян, отождествилось с образом бога солнца, источника высшего света и тепла, победителя тьмы и стужи, от которых наиболее приходится терпеть в северных

———————

1 Срезневский. Яз. богосл. 13, прим. 1. —Снегирев, упоминая, очевидно, о том же урочище, говорит, что оно ныне называется Бельский стан или Белухинская роща. Здесь, по старому преданию, стояла заповедная дубрава, а в ней было капище. Русс. пр. праз. I, 14.

2 Афанасьев. Поэт. воз. I, 93.

3 Древлянский. Белор. н. пред. 7. — Сообщаемые автором в этой статье сведения о суевериях белоруссов неоднократно подвергались подозрению в их неосновательности. Знакомство с суевериями ближайших соседей белоруссов, латышей, во многих случаях сходными с описанными Древлянским, позволяет относиться к словам его с несколько большим доверием.

4 Матер, для этн. Лат.: загов. №№ 455, 638.

146

широтах. Оттого в культе Белбога-Святовита находим черты, свойственные специально богу солнца, напр.: белый конь, посвященный Святовиту (вспомним о «солнцевом коне» в войске царя Дария, о колеснице Митры, запряженной белыми конями, о белых конях, приносимых персами в жертву богу солнцу, о конях, посвящавшихся у греков Гелиосу, у римлян — Марсу) ; по ходу этого коня и иными способами производились гадания жрецами Арконского храма, следовательно, Белбог-Святовит является и в качестве вещего бога, как Аполлон, Марс; кроме того, воинственный характер Святовита, подобно южным солнечным богам войны и побед: Митре, Аресу, Марсу, также говорит в пользу преобладающей в нем солнечной природы, притом в смысле южного, знойного, палящего, разящего огненными лучами солнца. У восточных славян понятие о светлом, белом боге, в смысле бога солнца, не разящего или пожигающего лучами своими, а мирного и ласкового благодетеля рода людского, подателя плодородия и всяких благ, перенесено на Ярила, а в христианстве — на св. Георгия Победоносца (См. ниже ст.: «Олицетв. солнца» — Ярило, св. Юрий).

По представлению русских поселян (напр., Грубешовского уезда Люблинской губ.) солнце есть огонь, поддерживаемый ДЕДОМ1, под именем которого, следовательно, в данном случае следует понимать верховного небесного бога. По произволу Деда начинается день и наступает ночь. «Дед» напоминает «старого Бадняка» сербо-хорватов. По болгарскому поверию, Дедо-Господь некогда ходил по земле в образе старца и поучал людей пахать и вообще возделывать землю.2 О добром седовласом старце — «Деде», странствующем по земле и наделяющем бедных богатством, рассказывают на Украине.3 Такое же приблизительно значение имеет упомянутый выше белорусский старец—Б елун. В последних случаях образ верховного бога принял весьма ограниченный, деревенский характер.

В Ипатьевской летописи (начало которой представляет перевод с греческой летописи Малалы) имя «высшего бога»: Феоста (т. е. Гефест, под именем которого здесь подразумевается египетский Прабог — фта, бог первобытного, несозданного огня, бог тепла и света, родоначальник солнца (Фра), творец вселенной, словом, божество, соответствующее до известной степени древнеарийскому Dyaus) переведено словом СВАРОГ, и далее говорится: «Солнце-царь, сын

———————

1 Труды этн. ст. эксп. I, 3.

2 Афанасьев. Поэт. воз. II, 372.

3 Раковский. Паказал. I, 3.

147

Сварогов».1 Солнце в вероучениях древних народов естественно признается чадом неба, отсюда и Сварог, как отец солнца, естественно мог бы быть признан представителем неба, тем более, что и у индийцев небо называлось почти тождественным именем—S va г, Svarga. Svor в чешских глоссах к Mater Verbonun переводится zodiacus, т. е. небесный круг. Вспомним, что персы, по свидетельству Геродота, принося жертву Агурамазде, призывали «весь небесный круг» (см. выше стр. 69). Мы видели выше, что, по словам различных, в особенности мусульманских, писателей, многие славяне поклонялись огню и солнцу (и вообще небесным светилам); мы увидим ниже, что, по народному представлению, и ныне еще не исчезнувшему в среде русских поселян, огонь происходит из неба, как и солнце, огню приписываются не только пожары, но и засухи, как и солнцу (см. ниже ст.: «Огонь»), —отсюда естественное родственное сближение огня и солнца, из которых первый в церковных поучениях, как мы видели выше, называется Сварожичем,а второе, в Ипатьевской летописи, — сыном Свароговым. Несмотря, однако, на такое правдоподобие названия у восточных славян бога неба — Сварогом, невольно рождается некоторое сомнение в действительности этого факта, ввиду того, что, кроме указанного места Ипатьевской летописи, представляющего притом не оригинальный текст, а глоссированный перевод греческой летописи, имя Сварога нище более в славянских памятниках не встречается (на памятники не славянские и на географические названия исследователи в данном случае не обратили внимания); это обстоятельство во всяком случае доказывает небольшую популярность имени Сварога, если бы даже действительно в той местности, где жил автор соответствующего отрывка Ипатьевской летописи, в лице Сварога и почитался небесный бог, отец солнца. Проф. Ягич доказывает, что автором указанного отрывка Ипатьевской летописи был житель северной Руси, именно Новгорода. «Я полагаю, — говорит г. Ягич, — что новгородский монах едва ли знал имя Сварога из действительных преданий местного (новгородского) язычества, так как имя это нище более не упоминается... Весьма легко могла достигнуть до Новгорода молва о северо-западном Сварожиче (засвидетельствовано лишь это имя, но имя «Сварожич» невольно наводит нас на имя «Сварог»), хотя бы в Новгороде ни тот, ни другой никоща и не были известны и почитаемы. Если «Сварог» действительно выражает нечто личное, — продолжает проф. Ягич, — то, конечно, «Сварожич» находится к «Сварогу» в отношении сыновнем; но если «Сварог» имел значение

———————

1 П. С. Р. Л. П, 5.—Ср. Шафарик. О Свароге. 31—32.

148

только светлого пространства, следовательно — неба (ср. сходные образования: чертог, острог, пирог, творог — ни одно из этих слов не имеет личного значения), то личность начинается лишь со «Сварожича», и тоща можно совершенно обойтись без бога «Сварога». Замечательно, во всяком случае, при разрешении этого вопроса, то обстоятельство, что русский глоссатор несомненно исходит от бога «Сварога», «Сварожича» же, в этой форме, даже и не знает (вместо «Сварожича» стоит однозначащее выражение «сын Сварогов».1 Для ближайшего разъяснения этого вопроса приведу полный соответствующий текст Ипатьевской летописи: «И бысть по потопе и по разделеньи язык, нача царьствовати первое Местром от рода Хамова, по нем Еремия, по нем Феоста, иже и Саварога (или: З в а р о г а) нарекоша егуптяне; царствующю сему феосте в Египте, в время царства его, спадоша клеще с небесе, нача ковати оружье, прежде бо того палицами и камением бьяхуся. Ти же Феоста закон устави женам за един муж посягати и ходити говеющи, а иже прелюбы деющи казнити повелеваше, сего ради прозваша и Бог Сварог: преже бо сего жены блудяху, к нему же хотяша, и бяху аки скот блудяще; аще родяшеть детищь, который ей люб бываше дашеть: се твое дитя; он же створяше празднество и приимаше. Феост же сии закон разсыпа, и встави единому мужю едину жену имети, и жене за один муж посягати; аще ли кто преступить, да ввергнуть и в пещь огнену. Сего ради прозваша и Сварогом и блажиша и егуптяне. И посем царствова сын его, именем Солнце... Солнце-царь, сын Сварогов, еже есть Дажьбог, бе бо муж силен и т. д.».2 «Три раза, — замечает проф. Ягич, — в этом рассказе встречается имя Сварога, в первый раз, правда, довольно странно, в форме «Саварог» или «Зварог», как будто бы рассказчик с намерением желал придать имени скорее египетский, чем славянский характер. Во второй же и в третий раз имя «Сварог» очевидно приводится в связи с деятельностью «Феосты»: рассказчик говорит, что «Феоста» получил имя «Сварог», потому что он делал то и то. Следовательно, русский глоссатор понимает значение имени «Сварог», он совершенно определенно объясняет его из того, что делал Феоста. Что же делал Феоста ("????????)? Он получил клещи и первый начал ковать».3 Затем он основал брак и повелевал

———————

1 Jagic. Myth. Skizz. I, 419—421, 424.

2 П. С. Р. Л. U, 5.

3 Myth. Skizz, I, 425—426. — Привожу здесь дальнейшее своеобразное объяснение г. Ягича, с которым, однако, не могу согласиться. «Следует вспомнить, — говорит г. Ягич, — что на русском языке глагол сварить, сваривать, употребляется в том же смысле, как и «сковывать», следовательно, называя Сварога, русский

149

казнить прелюбодеющих, казнь же эта заключалась в том, что они ввергались «в пещь огнену». «Сего ради прозваша и бог Сварог». В данном случае Сварог является, как мне кажется, именно повелителем огня и вместе с тем, подобно Гефесту и Вулкану, основателем домашнего очага и семейного начала, а как отец солнца (по тексту греческого оригинала), которое, по народному представлению, родственно огню (см. ниже ст.: «Олицетв. солнца» — Сварожич), — отцом и огня. Огонь же издревле известен был в России под именем Сварожича (см. выше стр. 40); отсюда, если вообще отрицать существование самостоятельного славянского небесного бога по имени «Сварог», имя этого невольно должно было подвернуться глоссатору, как самое естественное название для отца огня — Сварожича. Ввиду этого, если уж непременно принимать имя «Сварог» за производное от «Сварожича», кажется, нет необходимости привлекать к делу северозападного Сварожича, а можно довольствоваться русским Сварожичем — огнем, с которым «Феоста», как божественный кузнец, находится в теснейшем, непосредственном отношении. — Впрочем, даже и проф. Ягич не отрицает окончательно возможности действительного существования слова «Сварог»: по его словам, новгородский писатель во всяком случае не выдумал этого имени, но оно «или действительно уже существовало в этой фор-

———————

автор думал о «сварщике». Скажу более. «Феоста» первый основал брак, т. е. он первый сковал единую жену с единым мужем: обратим внимание на то, что сварить кого с кем также значит сковать, связать, и что выражение это употребляется именно относительно брачного союза, отсюда, вероятно, и выражение сварьба в смысле свадьбы исваребный —вместо свадебный; замечательно, что так говорят именно в Новгородской области (по свидетельству академического словаря)*. Итак, и с этой стороны русский повествователь хорошо понимал имя «Сварог», он вложил в слово смысл: основатель союза, брачного союза, связыватсль! Так представлялось русскому глоссатору слово «Сварог» по его народно-этимологическому пониманию. Это убеждение в связи слова «Сварог» с выражениями: сварить, сварка, сварщик, сварьба и т. д., послужило, очевидно, причиной тому, что он в рассказе Малалы об египетском царе "???????? вздумал вставить глоссы. Вот к чему сводится сопоставление, которому мы старались придать глубокое мифологическое значение», —прибавляет проф Ягич, сам называющий слова свои «голосом трезвого критика» и с этой точки зрения охотно расхолаживающий пылкую фантазию мифологов-мечтателей, и в заключение восклицает: «Какое разочарование!» Там ж е. 426.* Отдавая полную справедливость остроумной комбинации г. Ягича, которой я и счел нужным дать здесь место, я тем не менее полагаю возможным дать вопросу о Свароге и обоих Сварожичах, балтийско-славянском и русском, иное, по-моему мнению, более естественное толкование.

* Хотя, вероятно, лишь случайно, но и нижнесербское наречие точно так же имеет форму swarba (-свадьба). Ср. С. Мае. Serb. 1879, 56: macerka skradzu wsyck k swarbje trigotowa.

150

ме», или же сложено автором по дошедшему до его слуха имени «Сварожич». Во всяком случае, однако, засвидетельствованное древними памятниками наименование бога солнца у балтийских славян и бога огня у русских одним и тем же именем, «Сварожич», говорит, по моему мнению, в пользу первого предположения, что название «Сварог» существовало раньше, чем «Сварожич», если не как наименование бога неба, то, по крайней мере, как название неба, «небесного круга» (инд. svar, svarga, древнечеш. svor), или, что по моему мнению наиболее вероятно, как название божества первобытного, несозданного огня, творца мира, в смысле пробега Феоста—Фта, отца солнца и земного огня. В этом последнем смысле имя Сварога, в форме Савракте (=Сваракте) или Соракте, засвидетельствовано древними памятниками, хотя и не славянскими. Имя Савракте известно было за много веков до христианства, оставив, опять в древней Италии, несомненные следы свои в названии гор, из которых наиболее известная, по крайней мере, была вулканического происхождения. Об этом — позже, в статье о Сварожиче

 

2. Солнце. Замещение его Богом

Итак, верховный бог неба получил у древних славян следующие названия: Бог (Прабог), Дый (Дий), Святовит, lecca (Trzy?), Белбог1 (Белун), Дед и Сварог.

Мы видели уже раньше, что славяне, олицетворяя известные, почитаемые ими явления природы, не переставали, независимо от этого, почитать и самые физические явления. Так было и по отношению к НЕБУ, которое до нашего времени считается народом святым, божественным. По словам Ибн-Дасты (см. выше стр. 44), древние славяне молились о плодородии, поднимая просяные зерна в ковше к небу. Крестьянин из окрестностей Волегаста, повествовавший о видении, которое представилось ему в лесу, удостоверял справедливость своих слов клятвами, причем обращал взоры к небу.2 Козьма Пражский, сообщая древнюю легенду о пришествии Чеха и его дружины в обетованную землю, говорит, что Чех приветствовал названную его спутниками по имени его землю, вознеся руки свои к небесам (ad sidera).3 До сего времени во

———————

1 По поводу 1ессы, считаю нелишним указать еще на цитируемые Нарбутом слова из рукописной немецкой летописи, где говорится, что Перкун, литовский Юпитер, в других провинциях называется также Jeu, Jeon, а на Одере—Jessa. N a r Ь u 11. Mit. lit. 8. — Лужицкие сербы, по свидетельству Макрелия (Pomm, Chron.), называли истинного Бога Белбогом,Ве11 Bog h. Ser. гег. Lusat. II, 242.

2 Herbord. Vita S. On. Ш, 4.

3 Chron. Bohem. 7.

151

многих заклинаниях и песнях встречаются выражения: «глядеть ва небо», «вздыхать до неба», в смысле молитвы к небу, также непосредственные обращения к небу, напр.:

Из моравской песни:

Po zahrade zarana chodila,

Anajasny nebe pohledala:

I mne slunko svnilo... 1

По саду утром ходила,

И на ясное небо глядела:

И мне солнышко светило...

 Из великорусских заклинаний:

— Ты Небо отец, ты земля мати!»2

— Ты Небо слышишь, ты Небо видишь, что хочу делать над телом раба (имярек).

Из галицко-русской думки:

Хожу, нуджу, ручки ламлю,

Вздыхаю до неба,

С тяжким жалем промавляю:

«Мужа мени треба».4

В Малой Руси хозяин, выходя на сев, берет с собой хлеб, соль и рюмку водки и все это ставит в поле на том месте, откуда хочет начать сеять. Прежде, нежели бросить в землю горсть зерна, обращает глаза к небу и говорит: «Роди, Боже, на всякого долю». Староверческие толки (беспоповщина и нетовщина) до позднейшего времени исповедывали грехи свои, зря на небо или припадая к земле.6

Христианство, несмотря на почти тысячелетний (местами же еще более продолжительный) период своего господствования в славянских землях, не в состоянии было заглушить в народе древние, языческие верования, — слишком крепка сила живущих в нем языческих преданий, слишком жива в нем сила воображения, чтобы он, сохранив и по сие время главные черты древнего земледель-

———————

1 Susil. Мог. п. р. 311.

2 Рыбников. Пес. IV, 246.

3 Сахаров. Сказ. р. нар. I, II, 24: из заговора от запоя. — Ср. также ниже стр. 154 и 155; молитвы скопцов и заговоры латышей.

4 W. Z'Oleska. P. 1. Gale. 377.

5 Ефименко. Сб. малор.закл. 136. —Ср. ниже стр. 157: молитва южнослав. севца.

6 Афанасьев. Поэт. воз. I, 143.

152

чески-пастушеского быта своего, — мог отрешиться вполне от древних верований, веками унаследованных им от праотцов. Прежнее мировоззрение народа, с водворением в нем христианства, не умерло, но, более или менее изменяясь под влиянием времени и иных, новых, условий жизни, продолжало и по сие время продолжает жить в народе. То, что прежде называлось верою, ныне носит название суеверия, в сущности же и то и другое почти не представляет различия. Отцы христианской церкви в немалой степени сами, хотя и поневоле, способствовали сохранению в народе его древнего миросозерцания: исходя из практического взгляда, что новое учение не могло бы привиться к народу, если бы не представляло с учением языческим многих общих черт, они пользовались для своих целей чертами, общими старой и новой религии, заботясь лишь о замене в обращаемом в христианство народе понятий языческих сродными с ними понятиями христианскими, названий богов языческих — названиями христианского Бога, Богородицы, ангелов и святых; первые христианские храмы нередко воздвигались на местах бывших языческих святилищ 1, главнейшие христианские праздники назначались в дни прежних праздников языческих.2 Народ постепенно привыкал переносить прежние понятия свои о богах на новые объекты, свойства древних богов приписывались христианскому Богу и его святым. Однако, кроме простого замещения языческих богов новыми предметами поклонения и боготворения, по мере постепенного возрастания числа святых и угодников, далеко превосходившего число древних богов, происходила постепенная специализация качеств и свойств, приписываемых народом тому или другому святому, или целым группам святых. Древние, более простые представления о богах постепенно разветвлялись, и эти разветвления олицетворялись в образе того или другого святого.

———————

1 Так напр. в поморском городе Волыни Оттон Бамбергский, по свидетельству Эбона, построил храм в честь св. Адальберта и Вячеслава «на месте, где прежде происходило языческое богослужение». (См. у Котляревского. Сказ. об Отт. 54). В Штетине, на холме, ще стоял истукан Триглава, Оттон воздвиг христианский храм (Herbord. Vita S. Ott. II, 36).—Владимир Святой в Киеве, на холме, где стоял идол Перуна, построил церковь в честь св. Василия (П. С. Р. Л. I, 51). Близ г. Владимира, на месте, где прежде, по преданию, было капище Волоса, построен был монастырь (Волосов), во имя св. Николая (Буслаев. Мест. сказ. 8—9 ). В Новгороде, где прежде стоял истукан Волоса, воздвигнут был храм в честь св. Власия (Погодин. Др. Рус. ист. П, 637.), и т. п.

2 Праздник Рождества Христова приурочен ко времени языческого празднования Сатурналий и торжества «рождения солнца», праздник Пасхи — ко времени весеннего торжества, чествование св. Иоанна Крестителя — ко времени начала жатвы (зажинки), в южных широтах, и празднования высшего солнцестояния, и т. д.

153

Народ не забывал, впрочем, вполне и старых богов своих, стихийных и личных, — они, под старыми же именами, также продолжали существовать для него вместе с новыми. Происходили самые пестрые смешения воззрений языческих с христианскими. Естественное при таких обстоятельствах существование двоеверия подтверждается историческими свидетельствами. Так, напр., в XII веке, в среде штетинских славян, обращенных в христианство, но еще не отрешившихся от прежних верований, по словам Эбона, рядом с христианскими святилищами воздвигались и языческие капища, а народ «двоеверно поклонялся и немецкому Богу и прежним богам своих отцов».1 В летописи Титмара под 981 г. читаем, что не только язычники, но и христиане поклонялись языческим богам.2 Целый ряд свидетельств о почитании языческих божеств славянами, уже исповедовавшими христианскую веру, приведен был раньше (стр. 21, 40). То же самое, разумеется, в меньшей степени, встречаем и в наше время. Во многих русских песнях и заклинаниях, наряду с Богом, Божьей Матерью, святыми, ангелами, призываются небо, светила небесные, земля, реки, озера и пр. В молитвах скопцов, сложенных в чисто народном духе, подобное двоеверие сказывается с поразительной наглядностью. Во время принятия «новика» в секту молятся: «Прости, Господи, прости меня. Пресвятая Богородица, простите меня ангелы, архангелы, херувимы, серафимы и вся небесная сила. Прости небо, прости солнце, прости луна, простите звезды, простите озера, реки и горы, простите все стихии небесные и земные». Перед пророчеством, во время богомоления скопцов, произносят: «Простите солнце, месяц, прости матушка сыра земля. Господи, благослови мне говорить не своими устами, а всели в меня снятый Дух твой!»3 В карпато-русской песне девушка, став под явор, вздыхает: «Боже, Боже мой! Ей явор, явор зеленый!».4 В белорусской купальской песне встречается припев: «Б о ж а ж мой, ой ель моя зеленая, Божа ж мой!» 5 Малорусский заклинатель одновременно взывает к Богу, святым, солнцу, месяцу, зорям. Великорусский поселянин, увидя молодой месяц, произносит: «Молодой месяц! Дай тебе Господи круты рога, а мне добро

———————

1 См. у Котляревского. Сказ. об Отт. 62.

2 Chron. Ш, 10.

3 Надеждин. Иссл. о скоп. 223, 239.

4 Головацкий. Нар. пес. U, 713.

5 Шейн. Велор, н. п. 166.

154

Система славянской мифологии

здоровье!» (Ворон, губ.).1 В русской семицкой песне, вместе с Троицей и Богородицей, призывается Дид Ладо:

Благослови Троица,

Богородица!

Нам в лес пойти,

Нам венки завивать.

Ай Дидо, ай Ладо!2

Сходное явление встречаем и у лытышей. Так, напр., в заговоре от рожи произносят: «Солнце, небо, земля, звезды. Божий сын. Святой Дух, помогите спасти человека и снять с него боли!» В заговоре от вывиха: «Да придут на помощь ввертывать, вправлять и исцелять мать Лайма, мать ветер, богиня моря и святая Мария!» или: «Боже отец, Кука (?) мать, мать Лайма, святая Мария да приходят на помощь!» В заговоре от чемера, между прочим, встречаются слова: «Святой Бог едет на коне Перкуна».3

Замечательно, что и сами святые христианской церкви, как увидим ниже, нередко называются богами, напр.: «Боже Иленч е» (болгар.), «Luby bozo z nebes, — luby svjaty J u rj о» (луж. серб.), «Welky Boze, swaty Jene» (Ян, Иоанн — чеш.), «св. Андрею. дай Боже знати» (малорус.), «Боже милостивый св. Николаю» (галиц. рус.) и т. п. В Орловской и Псковской губерниях об иконах, приносимых на дом, говорят «боги ходят».4 Люди, которые носят иконы, в Мценском уезде (Орлов, губ.) называются богоносами.5

Представление славян-язычников о верховном небесном боге, без сомнения, значительно облегчило водворение в среде их христианского учения: Бог, Прабог, Дый, Белбог, Святовит — «бог богов», заменились единым верховным Богом христианским, вокруг которого группировались Богородица, святые и ангелы, как в языческом вероучении около «прабога», или «бога богов», «прибоги» или второстепенные боги. Как в язычестве, у славян западных и восточных, образ верховного небесного бога нередко сливался с образом бога солнца, так и в христианстве, в произведениях народного творчества, древний небесный бог, а также бог солнца,

———————

1 Ефименко. Сб. малор. закл. 155.—Афанасьев. Поэт. воз. I, 416.

2 Снегирев. Русс. пр. праз. Ш, 117.

3 Матер, для эта. Лат.: Заг. №№ 155, 246, 250, 338.

4 Потебня. О миф. знач. и. обр. 23.

5 Доп. к Обл. Слов. 10.

155

замещались Богом христианским. Семья небесных светил сравнивается в народных песнях восточных славян и теперь еще с семьей Божьей, во главе которой стоит солнце — Бог. Так, напр., в малорусской колядке описывается костел, в котором три окошечка: в первом светит солнце, во втором — месяц, в третьем — звезды (зироньки),

Не есть воно ясное солнце,

Але есть воно сам Господь Бог.

Не есть воно ясный мисяць,

Але есть воно Сын Божий.

Не есть воны ясные зироньки,

Але есть воны Божие диты.

Достойно внимания, что в песнях южных славян солнце обыкновенно является подчиненным Богу небесному: оно идет на ночь отдыхать к Богу, за ним ухаживает Божья Мать; невеста молится Богу и солнцу; 2 солнце, обиженное девушкой, которая хвалится перед ним своей красотой, идет жаловаться на нее Богу; обиженное вилой, которая не хочет давать ему воды, оно обращается с жалобою к св. Иоанну Крестителю3 и т. п. Согласно древнеарийскому преданию, что ветер есть дыхание небесного бога (Варуны, стр. 73), в христианстве Св. Дух отождествляется народом с духом или дыханием Божьим, так, напр., в одной галицко-русской колядке встречается припев:

Подуй же, подуй. Господи, из Духом Святым по земли!4

Имя Бога во многих случаях заменило собой и другие божества языческие, напр., в заговорах для привораживания женщины, где

———————

1 Zienkiewicz P. gm. I. Pins. 36. — Божественное значение небесных светил доказывается и следующим отрывком из малорусского заговора, в котором солнце и месяц называются наряду с Божьего Матерью: «Сонце мыни у вичы, мисяць мыни у плечы, Матирь Божа поперед мене» *. В таком же смысле называются, вместо светил небесных, еще Иисус Христос, ангелы, крест и пр., напр. «Matka Boska za mna. Pan Jesus przede mna, Stroz Aniol przy mnie, Krsyz sw. na mnie» (польск.) **, или: «Крест надо мной, крест предо мной, крест креста ублажает, ангел меня сохраняет»***.

2 Петрановиh, Срн. н. п. Боен. I, 81.

3 Stojanovic. SI. iz. av. Hrv. n. 246. —Березин. Хорват. II, 556.

4 Срезневский. Яз. богосл. 19.

* Труды эти.-ст. экс. I, 92.

** Крушевский Загов. 66.

*** Майков. Великор. закл. 102.
 

156

Система славянской мифологии

к Богу обращаются почти буквально в тех же выражениях, как в подобных же заговорах, имеющих совершенно языческий характер, — к ветрам, огню и т. п. В заговорах на защиту скота от дикого зверя, от болезней и пр. имена Бога и святых заместили, очевидно, имя бога солнца, также Волоса — «скотья бога», и т. д. Смешение понятий христианских и языческих естественно вело к самым разнообразным замещениям языческих божеств христианским Богом и святыми: чем более бледнело и утрачивалось в народе представление о древних его божествах, тем более, разумеется, должен был теряться и параллелизм, между этими божествами и соответствовавшими им, замещавшими их, божественными представителями христианского вероучения.

Приведу несколько примеров молитвенных возглашений к Богу, призываемому, очевидно, в смысле Бога небесного.

Колядки: Сербо-хорват.:

a) Daj nam Boze, koledo!

Dobru pasu, koledo!

Za kravice, koledo!

I oveice, koledo!

Da nam dadu, koledo!

Satre nilika, koledo!

Da mozemo, koledo!

Okupati, koledo!

Miadog boga, koledo!

I bozica, koledo!

-

б) Molimo se, Lado!

Molimo se vftnjem Bogu,

Oj Lado oj!

Da popuhne, Lado!

Da popuhne Uni vjetar,

Oj Lado oj!

Da udari, Lado,

Da udari rodna kisa,

Oj Lado oj!

и т. д.1

Дай нам. Боже, коледо!

Доброе пастбище, коледо!

Для коровок, коледо!

И овечек, коледо!

Чтобы они дали нам, коледо!

Ведра молока, коледо!

Чтобы мы могли, коледо!

Окупать, коледо!

Молодого бога, коледо!

И божича, коледо!

-

Молимся, Ладо!

Молимся всевышнему Богу,

Ой Ладо ой!

Чтобы подул. Ладо!

Чтобы подул тихий ветер,

Ой Ладо ой!

Чтобы ударил (т. е. пошел). Ладо!

Чтобы ударил плодородный дождик,

Ой Ладо ой!

и т.д.

———————

1 Stojanovic. SI. iz и». Hrv. ?. 214, 245.—Вторая из этих песен очень похожа на известные «дождевые» песни южных славян.

157

Система славянской мифологии

Поселянин, в окрестностях Дьяковара, выходя сеять, обращает взоры на солнце и произносит:

Всемогущий Боже, Творец всего! Удостой меня своею милостью, чтобы мой посев был так чист, ак чисто солнце, и плодотворен и обилен, как несчетные звезды на небе.

В словинской весенней песне просят бога покатить свое колесо (т. е. солнце) и даровать ясную погоду:

Bog daj vedro,

Bog potoci swoje kolo

Na nase stodole

I na nase pole.. 2

Боже, дай вёдра,

Боже, покати свое колесо

На наши житницы

И на наше поле...

Из чешских песен:

— Dej nam. Pan Bun, zdravj.

— Pomoz mue Boze V torn velkem sauzenj.

Дай нам. Господь Бог, здоровья. Помоги мне. Боже мой, В этой великой беде.

Из моравских песен:

— Dej Boze ourodu

Na nasu zahradu.

— Daj Boze slunecka 4.

— Дай, Боже, урожая

В нашем саду.

— Дай, Боже, солнышка.

Из польской колядки:

U tego pana

Biala kamienica:

Urodzi sie zyt

I jara pszenica.

Dai Ze Panie Boze,

Coby sie zrodzila,

Coby nas ta pani

Na zniwo prosila... 5

У этого господина

Белый дом;

Уродись жито

И яровая пшеница.

Дай же. Господи Боже,

Чтобы уродилась,

Чтобы нас эта госпожа

Позвала на жниво...

———————

1 Березин. Хорват. II, 443. Обращая взоры на солнце (вероятно, на небо), поселянин, очевидно, молится всемогущему небесному (а не солнечному) богу, что подтверждается выраженным в молитве сравнением посева с «солнцем». — Ср. стр. 152, молитвенное изречение малорусского севца.

2 Срезневский. Об обож. солн. 44. — Ср. также: Koritko. Slov. p. I, 19.

3 Erben. P. n. v. Cech. II, 228; III, 151.

4 S u s i 1. Мог. n. p. 328, 530.

5 Roger. P. l. Pols. 218.

158

Великорусе.

Причитание, при совершении обряда засевания зерен, накануне нового года:

Уроди, Боже, всякого жита по закрому,

Что по закрому да по великому,

А и стало бы жита на весь мир крещеный. (Тульc, губ.)1

Из заговора:

Спаси, Господи, и помилуй меня, раба своего (имярек), на пчельнике мои пчелы старые и молодые от всякого зверя, и от всякой, птицы, и от водяного потопления, и от нечистого духа, и от лукавого человека.

Белоруссы, поздравляя с новым годом, произносят:

Благослови, Боже, у каморы, у оборы, и у поли, и у гумне, и дай уродзай земли, дожжу; суши, граду, чары насылання, уси чертовские дзела оддаляй, а зробь добро и милосць от Бога...

Зажиночная песня:

Народи, Божа, жита,

И густа и велика,

Кыласом кыласиста,

Ядром идряниста!

Народи, Божа, яра,

И циста, вятиста,

Ядром идряниста!

В других песнях встречаем еще следующие обращения к Богу:

а) Дай, Б о ж а, доленьку,

А дай, Божа, счасцика,

Свекорку богатого...

б) Перенес Бог цераз серпок,

Переняся, Боже, цераз душок.

Судзиу же. Боже, пожаць,

Судзиж, Боже, сножиць...

———————

1 Сахаров. Сказ. р. н. П, VII, 3.

2 Щанов. Ист. оч. н. миросоз. I, 54.—Имя Бога (и святых), разумеется, встречается в большинстве заговоров, представляющих нередко продукты творчества новейших грамотеев. Приводя здесь и ниже примеры из заговоров, я почти исключительно выбирал лишь те из них, в которых отражается языческое мировоззрение народа, сохранились древние, языческие черты.

3 Шейн. Белор. н. п. 177, 180, 212.

159

Взгляд древнего славянина на благотворную природу солнца, почти совпадающий со взглядом на тот же предмет народов литовских (ср. выше стр. 106 и сл.), отражается в следующем отрывке из словинской обрядной песни (из Зильской долины), которая поется под липой, при встрече весны:

Le cakej, cakej, sоnсе,

Oj rumjeno soncice!

Jas ti mam w'liko powedati,

Pa Se w'liko wee praseti.

 

— Jas pa ne mam cakati

Mam w'liko obsiewati,

Wse dolince ino chriberce,

Tudi wse moje s'rotice.

Ну постой, постой, солнце,

Ой румяное солнышко!

Я имею тебя многое поведать

И еще более спросить.

 

— Я не могу остановиться,

Я должно многое осветить,

Все долины и горы,

И всех моих сирот.

160

В сербской песне выражается та же мысль, — солнцева мать спрашивает своего сына: «Где ты будешь спать, кто тебя разбудит»,

Да oгpиjeш земльу и градове,

А и ону млогу сиротиньу,

Голу; босу и не опасану.2

Чтобы ты согрело землю и города,

И всех многочисленных бедняков,

Нагих, босых и неопоясанных.

161

В песнях южных славян, именно сербских, очень часто упоминается о родстве солнца с прочими небесными светилами: светлый месяц — его брат, денница — сестра. И на Руси (напр., в Луцк. уезде Волынской губ.) луна и звезды считаются семьей солнца.3 Литвины признают месяц мужем, а звезды — детьми солнца.4

Солнце в поговорках разных славянских народов является со значением божества благого, милосердного, приносящего счастье в дом, в который оно заглядывает: «Еще и в мое оконце блисне (или: загрее) колись солнце»— говорят галицкие русины.5 «Взойдет солнце и к нам на двор» (великорусе.), «заглянець сонце и в наше воконце» (белорусе.), «bedzie i przed naszemi wrotami s l on ? e» (польск.), «doh he сунце и пред наша врата» (серб.), «де соньце, там и сам Господь» (малорусе.) — обычные

———————

1 Срезневский. Об обож. солн. 44.

2 Петрановип. Срн. н. п. Боен. I, 1. — Ср. вышеприведенные песни к солнцу латышей и литвинов (стр. 106, 108).

3 Труды этн.-ст. эксп. I, 3, 14.

4 Narbutt. Mit. Lit. 126.

5 Зап. Р. Геогр. Об.: этн. 1869. ?, 263.

162

поговорки.1 В песнях скопцов, сложенных в чисто народном духе, нередко даже переделанных из народных песен, с соответствующим замещением некоторых слов или стихов новыми, лже-Христос их (Селиванов) величается солнцем, месяцем, напр.: «Благослови солнце, луна, — Над главами глава царь, — Благослови наш Искупитель... О, свет наше солнышко, — О, свет наше красное, — Сударь батюшка родимый...» Другая песня, сложенная в честь того же Селиванова, начинается так: «Ты свети, свети, свети светель месяц, — Обогрей нас красное солнышко! — Прикатился к нам Государь батюшка. ..» 2 («Прикатился» — выражение прямо указывающее на уподобления лже-Христа «катящемуся» по небу солнечному кругу или колесу). Вообще дорогие сердцу лица, жених, невеста, мать и пр., величаются народом «ярким» или «жарким солнцем» (серб.), «красным солнышком» (русс.). Ср. «Владимир красное солнышко» в русских былинах. Чехи, хорутане и сербы клянутся солнцем, а русские простолюдины — св,етом Божиим: «Чтоб мне свету Божьего не взвидеть».3 В большие праздники весенние и летние русский народ ходит караулить «играющее» при восходе своем солнце и приветствовать его песнями. В сербских рождественских песнях солнце, увидев рождество Христово, «од радости тринут (трижды) з а и г ? а ш e».4 Купальская или петровская малорусская песня начинается так: «Из-за гори сонечко иде и грае»,—или: «Заграло сонечко на Ивана,—Де сходить сонце, сходить, там г ? а e».5 «На Ивана рано — солнце и г р а л о», — поют белоруссы.6 Некоторые купальские песни в припевах обращаются к солнцу: «Сонейко, сонейко!»—этим возгласом начинается каждый стих двух белорусских купальских песен, записанных Чечотом.7 Мораване гадают по солнцу, словаки и русские призывают его как божество в заговорах.8 Многие обрядные изречения народ произносит, обращаясь лицом на восток или к самому солнцу. В сербской свадебной песне отец уговаривает дочьневесту обратиться к солнцу и помолиться истинному Богу и жаркому на востоке солнцу: «Окрени се с у н ц у на истоку, — Помоли

———————

1 Афанасьев. Поэт. воз 1, б7.— Носович. Слов. белорусе, н. 64.— «Быть может, заглянет солнце и к нам в окно», — говорят литвины. Schleicher. Lit. March. 179.

2 Надеждин. Иссл. о скоп. 73, 81.

3 Афанасьев. Поэт. воз. I, 66.

4 Петрановип. Срн. н. п. Боен. I, 42. Ср. также 44.

5 Труды этн.-ст. эксп. Ш, 219—Потебня. О куп. огн. 101.

6 Шейн. Белор. н. п. 170.

7 Czeczot. Pios. wiesn. 4.—См. также Шейн. Белор. н. п. 153, 154.

8 Срезневский. Об обож. солн. 42.

163

Система славянской мифологии

се Богу истиноме — И ж а р к о м е на истоку сунцу».1 В болгарских песнях девушка смотрит на солнце и вопрошает его, или даже крестится на солнце: «K'pcr си чини бела Ружа, — К'рст си чини срешта слънце».2 «Выйду я в чистое поле, стану на восток лицом, на запад хребтом», — произносит великорусский заклинатель,3 или: «Выйду на широку улицу, на восток лицом, на запад тылом, послонюсь и помолюсь».4 «На восток он (молодец) Богу молится», — читаем в русской былине.5

В Никоновой летописи свет христианской веры сравнивается со светом солнечным: «И бысть благочестие велие, а сияше вера христианская яко солнце».6 В древней повести о девицах смоленских, како игры творили, говорится о ночи, «в которое родился пресветлое солнце великий Иоанн Креститель». Солнцем праведным нередко именуется и Иисус Христос. Затмение солнца, наводящее ужас на человека, издревле служило в народном суеверии знамением предстоявшего общественного несчастья. По общему во всей северной Европе поверью, солнце во время затмения съедается злой силой: «И солнце не бысть светло, но аки месяц бысть, его же невегласи глаголют снедаему сущ у»,— так объясняли себе затмение и в древней Руси. В Литве верят, что змоки и чародеи постоянно нападают на солнце во время его бега — и оно от того меркнет.8

Солнце получило на народном языке наименования: бога, солнца — царя или князя, солнца божьего, чада божьего, солнца праведного, солнца красного, солнца светлого и тресветлого. Солнце призывают в песнях, причитаниях и заклинаниях, причем оно нередко, как у латышей и литвинов, именуется «матушкой», его просят проглянуть и осветить и обогреть землю, или подарить красоту (т. е. озарить светом и как бы очистить лицо от некрасивого вида), его вопрошают как всевидящего и всеведущего бога о том, что происходит в далеких местах, молят о покровительстве и помощи в разных случаях, наконец, обращаются к нему с сетованиями и жалобами на недолю.

———————

1 Петроновиh, Ср. н. п. Боен. I, 81.

2 Каравелов. Пам. Болт. 214.—Веркович. П. н. Мак. Буг. I, 178.

3 Сахаров. Сказ. р. н. I, 23,

4 Рыбников. П?с. IV, 251.

5 К. Данилов. Древ. р. стих. 176.

6 П. С. Р. Л. IX, 64.

7 Буслаев. Ист. оч. П, 14.

8 Касторский. Нач. слов. миф. 56—57.—Narbutt. Mit. Lit. 127.

164

Система славянской мифологии

а) Призывания солнечного света:

Болгарские девушки вызывают солнце, когда оно нужно бывает для сушки хлеба, сена и пр.:

Печи, печи слжнчице! 1

Пеки, пеки, солнышко!

  Из словинской песни (плач девушки):

Sijaj, sijaj solnizhize!2

Сияй, сияй, солнышко!

Из сербских песен:

— Жарко сунце, ooacjaj ми лице!

— Сини жарко од истока, сунце! И разведри мое блиjедо лице. 3

— Жаркое солнце, освети мое лицо!

— Свети жарко с востока, солнце,

И разведри (развесели) мое бледное лицо.

 В Моравии дети в пасмурную погоду, смотря на тучи, поют:

Vyndi, vyndi, s1unko,

Za (jak) makovo zhiiko.4

Взойди, взойди, солнышко,

Как маковое зернышко.

Словаки поют:

Rej, s l u n eck o, rej,

Ногу, doly krej,

Povyskoc si vejse,

Na tej nasi strese,

Kolo udelej. 5

Гей, солнышко, гей,

Покрой (своим светом) горы и долы,

Поднимись повыше,

На этой нашей крыше,

Ступай колесом.

———————

1 Каравелов. Пам. болг. 242.

2 Koritko. Slov. p. II, 105.

3 Петрановип. Ср. н. п. Боен. 236.—Kuba с. Juz.-slov. н. р. I, 92.

4 S u s il. Мог. п. р. 723. —Ср. в русском областном говоре (Курск, губ. Обоян) «зернушко» — ласкательное слово: «Ты мое зернушко!» Доп. к Обл. слов. 67.

5 Celakowsky. Slow. n. p. 221. —Представление о том, что солнце «колесом» идет по небу, вообще представление солнца в виде колеса, свойственно всем славянам: «Vpoledne, spoledne slunecko k о 1 е m jde» (S u s i 1. Мог. n. p. 744). «Солнце колесом У гору идзець» (Терещенко. Быт р. нар. II, 470). «Колесом—колесом сонычко в гору йде». «Солнце закатилось»—говорят о наступлении ночи. В русской загадке солнце характеризуется так: «По заре зарянской катится шар вертлянский, никому его не обойти и не объехати» (Афанасьев. Поэт. воз. I, 207). «Вже сонечко кружком, кружком», «Уже сонце котыться» (Метлинский. Н. юж.-русс. п. 320, 321). Ср. также выше (стр. 163): «Прикатился к нам государь батюшка», только что перед тем именуемый «красное солнышко; (стр. 158) «Bog potoci svojo k o 1 о» (словинс.). —Ср. также ниже (стр. 169) словацкую песню, начинающуюся словами: «k olo, slunko, k о 1 о». В словац-

165

Система славянской мифологии

Из старопольской песни:

SvieE sviec sl'oneczko!1

Свети, свети солнышко!

В Верхней Силезии приносят в дар солнцу особого рода печения - «sloneeta», при этом пляшут и припевают:

Graj, si once, graj,

Tutaj sa tvoi slonepta.2

Играй, солнце, играй,

Здесь твои slonepla.

Из великорусских песен:

— Взойди, ясное солнышко,

Обогрей нас, добрых молодцев,

Добрых молодцев, со девицами.

При появлении солнца в светлое воскресение дети поют:

— Солнышко, ведрышко,

Выгляни в окошечко,

Твои детушки плачут.

Солнышко покажись,

Красное нарядись...

 

— Солнышко, ведрышко,

Прогляни, просвети

Твои детки плачут...

Когда долго стоит пасмурная погода, дети вызывают солнце:

— Взойди, взойди, солнышко!

Сварим тебе борщику,

Поставим на елкою,

Покроем тарелкою,

Положим яичко,

Яично скатится,

Солнышко схватится.

кой святоянской песне упоминается о голубе, который прилетел «z cerveneho kruha», т. е. с багрового (солнечного) круга (К о На г. Nar. Spiew. I, 16).

———————

1 Pauli. P. I. Pols. 31.

2 H a nu s. Bajesl. Kai. 176.

3 Костомаров. Слав. миф. 74.

4 Сахаров. Сказ. р. н. ?, ??, 75.

5 Шей н. Рус. н. п. I, 55. —Ср. Там же. I, 86—87.

6 Петрушевич. Общер. днев. 7.

166

Из свадебной песни:

Свети, свети, месяц,

Нашему короваю!

Проглянь, проглянь, солнце,

Нашему короваю.1

Из причитания, коим окликают усопших родителей:

Уж ты солнце, солнце ясное! Ты взойди, взойди с полуночи, ты освети светом радостным все могилушки, чтобы нашим покойничкам не во тьме сидеть, не с бедой горевать, не с тоской тосковать.

Из галицко-русской думки:

Ой убили Николайка под зеленым бучком.

Ой засвети, светле солнце, та й в тоты причовки...

б) Просьбы о даровании красоты лица:

Из малорусских девичьих заклинаний:

— Сонечко ясне, красне, освичаешь гори, долини, освити мое личко, щоби мое личко було ясне-красне, як сонечко.

— Добрый день тоби, сонечко яснее! Ты святе, ты ясне-прекрасне; ты чисте, величие и поважне; ты освищаешь горы и долины и высокие могылы, — освиты мене, рабу Божу перед усим мыром. добротою, красотою, любощамы и мылощамы... Яке ты ясне, велычне, прекрасне; щоб и я така була ясна, велычна, прекрасна пред усим мыром хрыстыянским на викы виков аминь.4

в) Вопрошения всевидящего солнца о том, что происходит в далеких местах; 5 просьбы о том, чтобы приснился суженый:

В болгарской песне молодая женщина, вышедшая замуж в далекой стороне от родительского дома, вопрошает солнце:

Iой, слънце, слънце, 1ой ясно слънце!

Високо греешь, редома гледашъ,

Эй, солнце, солнце, эй ясное солнце!

С высоты ты светишь, на всех равно глядишь,

———————

1 Сахаров. Сказ. р. н. I. Ш, 163.

2 Там же. II. VII, 23.

3 Головацкий. Нар. пес. I, 229.

4 Труды этн.-ст. экс. I, 93.

5 В одной чешской сказке солнце называется златоглавым Дедом-всеведом. См. У Афанасьева. Поэт. воз. I, 180; Ш, 390—391.

167

Дали виде, слънце, моя-та майка?

Моя-та майка, сльнце, и мои-те брате?

Мои-те брате, слънце, и мои-те сестре?

Мои-те сестре, слънце, и мои-те сна-

Видело ли, солнце, мою мать?

Мою мать, солнце, и моих братьев?

Моих братьев, солнце, и моих сестер?

Моих сестер, солнце, и моих снох?..

Сербск.

В свадебной песне «Млада Стана сунце заклинаше»:

О тако ти, Moje сунцо жарко!

Тако cjano, никад не тамнело!

Jecи л' данас преко Рисна cjano?

Jеси л' Косту дворе обасjало?..

О ты, мое жаркое солнце!

Ты так светило, никогда не померкало!

Светило ли ты сегодня над Рисаном?

Освещало ли двор Косты (Константина)?..

Далее она расспрашивает солнце о том, как веселятся ее жених и его родня и т. п.

В другой свадебной песне девушка становится против «жаркого солнца», кланяется и точно так же задает ему вопросы о том, что делает ее возлюбленный, вспоминает ли он о ней, пьет ли в честь ее здравицы и т. д.

Девушки в Среме, чтобы увидеть во сне будущего жениха, молятся вечернему солнцу, показывая на венок:

Сунашце на заоду! Као што ти oвaj венац сада видиш, тако jacно и лепо даj да и ja у сну ноhaс видим онега, kojи ми je од Бога суhен.

Солнышко на заходе! Как ты теперь видишь этот венок, дай мне так же ясно в эту ночь увидеть во сне того, кто мне сужден от Бога (моего суженого).

В словинской (крайнской) песне женщина, находящаяся в разлуке со своим больным ребенком, смотрит в окно на восходящее из-за горы солнце и обращается к нему с вопросом:

Kaj te prasham, tf rumeno sonz e,

Kaj rnbje boino dfctize dela?

Что спрошу тебя, ты, румяное солнце,

Что делает мое больное детище?

Вечером она с тем же вопросом обращается к месяцу.3

Со времен татарщины, вероятно, сохранился возглас к солнцу русских мальчиков:

———————

1 Веркович. П. н. Мак. Буг. I, 24.

2 KapaЏиh. Жив. н. срн. 114, 326. —Петрановиh. Срн. н. п. Боен. 77.

3 Koritko. Slov. p. I, 117—118.

168

Сонечко, сонечно, скажи, вiткiля татаре йдуть? 1

г) Молитвы о покровительстве и помощи в разных случаях:

Из сербской свадебной песни:

(Брат отпускает сестру свою, при закате солнца. Правой рукой он держит узду, а левой машет на солнце, говоря)

Лако полако, сунашце жарко,

Док ceja Неда из двора подjе,

Из двора додjе, у други додjе.2

 Тихонько, потихоньку (заходи)

 жаркое солнышко,

Пока сестра Неда не пойдет из двора,

Не пойдет из двора, не дойдет до другого.

Из словацкой песни:

Kolo si unk о, kolo, bud' poledne skoro.

 Este slunko kolej, bud' poledne skorej.

 Slunatecko moje postoj ze mi v miere,

 Pokel ml sbereme toto pole biele. 

SedaJ slunko, sedaj, rovenku si hiedaj, 

Куm rovenku najdes, az na cisto zajdes. 

Sedaj slunko, sedaj, frajera mi hiedaj.

«Veru nezasednem pokul ho nenajdem».3

Колесом, солнышко, колесом, будь полдень скоро,

Еще быстрее, солнышко, колесом, будь полдень скорее.

Солнышко мое, постой же в меру (?),

Пока мы не соберем хлеб с белого поля.

Садись, солнышко, садись, ищи себе ровню,

Когда найдешь себе ровню, совершенно зайдешь.

Садись, солнышко, садись, ищи мне жениха!

— «Конечно не сяду, пока его не найду».

 

Из великорусских заклинаний:

———————

1 Номис. Укр. приказ. 337. — Ср. выше, вопрошения солнца об отсутствующих муже и сыне, в литовской песне (стр. 109).

2 Кuhaс. Juz-sl. n. p. ГУ, 46.

3 Коllаг. Nar. Spiew. ?, 338.—Под словом «ровня» вероятно следует здесь понимать солнцева жениха — месяц.

169

Система славянской мифологии

— (При отыскивании клада.) Матушка, красное солнце! Как ты освещаешь своим светом видение зрака, такожде покажи рабу Божию (имярек) поклажу сию (Симб. губ.).1

— Гой еси, солнце жаркое! Не пали и не пожигай ты овощ и хлеб мой, а жги и пали кукол и полынь траву! (Южн. Сибирь).

— Праведнее ты, красное солнце! Спекай у врагов моих, у супостатов, у супротивников, у властей воевод и приказных мужей, и у всего народа Божьего, уста и сердца, и злые дела и злые помыслы, чтобы не возносились, не промолвили, не проглаголали лиха супротив меня (Новгор. губ.).

— (На укрощение гнева матери) Солнце ясное, звезды светлые, небо чистое, поля желтые — все вы стоите тихо и смирно, так была бы тиха и смирна моя родная матушка по все дни, по все часы, в ночи и полуночи.

— (Присушка) Стану я на сырую землю, погляжу на восточную сторонушку, как красное солнышко воссияло, припекает мхи-болота, черные грязи. Так бы припекала, присыхала раба божия (имярек) о мне, рабе Божием (имярек) — очи в очи, сердце в сердце, мысли в мысли; спать бы она не засыпала, гулять бы она не загуляла.

д) Обращения к солнцу в плачах и сетованиях:

В Краледворской рукописи читаем:

Aj ty slunce, aj slunecko!

Ту li si zaiostivo,

Cemu ty svietis na ny,

Na biedne ludi?6

Ax ты солнце, ах солнышко!

Отчего ты так печально,

Зачем ты (так печально) светишь на нас,

На бедных людей?

Из плача Ярославны (в «Слове о полку Игореве»):

Светлое и тресветлое солнце! Всем тепло и красно еси: чему, господине, простре горячую свою лучто на ладе вой?

Кроме приведенных примеров, в песнях и обрядных наречениях всех славянских народов, встречаем обращения к солнцу, именуемому также «богом», «богом на небе» или «на высоте» — обращения, которые ныне нередко понимаются народом как бы

———————

1 Майков. Великор. закл. 108.

2 Гуляев. Этн. оч. 57.

3 Афанасьев. Поэт. воз. I, 417.

4 Сахаров. Сказ. р. н. I, II, 20.

5 Майков. Великор. закл. 17. Здесь, как и в предыдущем примере, находим не прямое молитвенное обращение к солнцу, а как бы требование по аналогии — образ выражения, весьма обыкновенный в заговорах не только славянских, но и других народов, и унаследованный народами из глубокой древности.

6 Benes. Hermanov.

170

отнесенными к христианскому Богу, но которые, несомненно, свидетельствуют о замещении в них имени солнца именем Бога. Впрочем, в иных случаях название Богом именно солнца не может подлежать никакому сомнению, так как оба названия встречаются рядом.

В моравской песне просят Бога «светить», — просьба эта, разумеется, относится к солнцу:

Svttaj В о z е, svitaj, Со by spesej den byl.1

Засвети, Боже, засвети,

Чтобы скорее наступил день.

Словаки поют:

SvitaJ Boze, svitaj,

Aby skor mrkalo.2

Засвети, Боже, засвети,

Чтобы скорее рассветало.

В плаче Ярославны (см. выше) солнце названо господином (т. е. господом или богом).

В малорусской песне читаем:

И к сонечку промовляе:

«Поможь, Боже, чоловику».

На Украине обращаются к солнцу:

—Сонечко, сонечко! Одчини (т. е. открой), боже, виконечко (окошечко).

В малорусских и галицко-русских свадебных песнях просят Бога «светить короваю», — просьба эта в приведенном выше примере (стр. 167) относилась к месяцу и солнцу, — замещение очевидно:

—Засвети, Боже, из раю

Нашему короваю.5

—Милый Боже, великий наш буде коровай.

—Проси Бога Марисенько,

Щоб Бог дал,

Щоб ти ся коровай впал,

Як день белый,

Як Бог милый,

———————

1 S u s il. Мог. п. р. 635.

2 Celakowsky. Slov. n. p. I, 77.

3 Метлинский. Н. юж.-р. ?. 57.

4 Афанасьев. Поэт. воз. I, 161. Солнце, по народному представлению, светит с неба через окошко.

5 Малорусс, думы. 89.

171

...

172

...

173

еще в народе остатки почитания и боготворения солнца, проявляющиеся в указанных поговорках, обычаях и обрядах народных, вполне подтверждают справедливость письменных свидетельств о поклонении солнцу у древних славян: Халкондилы (стр. 21) — о чехах, мусульманских писателей (стр. 32, 35) — о балтийских славянах, писателей русских (стр. 34, 35) — о русских.1

Старинные христианские писатели сравнивали веру христианскую, праведников, святых и самого Христа с солнцем (См. выше стр. 164). Кирилл Туровский (ХП в.) в поучениях своих, между прочим, выражается так: «Просветятся телеса им (праведникам) яко солнце, по добродетели их»,—или: «Везиде бо нам от гроба праведное солнце Христос». Калайдович. Пам. XII в. 21, 101. (отрывок перемещенный FineReader'ом непонятно откуда)

 

3. ОЛИЦЕТВОРЕНИЯ СОЛНЦА

Независимо от боготворения солнца как физического явления воображение народа представляло себе божество солнца и в образе личного бога.

 

Южные славяне

В известиях, сообщаемых Страбоном об италийских венетах (см. выше стр. 19), упоминается о святилище Тимаво, посвященном богу, названному Страбоном греческим именем — Диомед. Этому последнему венеты приносили в жертву белого коня. Не скрывается ли под этим именем божество солнца, в честь которого такое жертвоприношение было бы вполне естественным и уместным? Не было ли самое имя Диомеда (????????), хорошо знакомое слуху греческих и римских писателей, позднейшим замещением другого названия, напр., какого-нибудь обожествленного солнцеподобного венетского героя (примеры боготворения народных витязей мы встретим позже у балтийских славян), или, быть может, искаженным обозначением бога солнца венетов, по сравнению его с Митрою — богом мидийским, ?????????? (такое производство соответствовало бы, напр., названию Диониса, бога нисейского — ????????)?

В области Аквилеи, на северном берегу Адриатического моря, также далее на север, в Норике, по свидетельствам Геродиана и Тертуллиана, был известен, как один из главнейших богов, Аполлон,

174

прозванный Belis, Belenus или Be lin u s.1 Не скрывается ли под этими прозваниями имя славянского Белбога как божества света и солнца? Гильфердинг указал на то, что Б е л и н или Белен был главным богом италийских венетов. «Некоторые из новейших писателей, — замечает он, — приняли этого Белина за кельтского бога. У кельтов Цезарь, в числе второстепенных богов, приводит Аполлона, замечая только, что он „отгоняет болезни" (В. G. VI, 17); но как называли кельты этого бога, мы не знаем; в известных нам надписях, принадлежащих кельтскому краю, имя Белина или Белена не встречается. Напротив того, многочисленные надписи, найденные в Аквилее, Граде и около нынешней Венеции, показывают, что Белин был местным богом этой страны, но, конечно, никто не станет выдавать жителей Аквилеи, Града и Венецианского края за кельтов. Тертуллиан называет Белина богом нориков (Apolog. с. 24)... Это свидетельство указывает также не на галльское, а на славянское происхождение Белина, ибо главное население Норика составляли славяне... Что Белен или Белин был действительно главным народным божеством венетов в Италии, подтверждается тем, что ему, судя по уцелевшим остаткам, воздвигнуто было в их стране наибольшее число памятников. (По свидетельству Геродиана, Белину особенно поклонялись жители Аквилеи). Самое имя Белин или Белен указывает на то, что это было божество светлое, вероятно, тот же представитель светлого начала, как Белбог, которого мы находим у других славян... Отождествление Белина с Аполлоном еще более подтверждает это предположение». Далее приведены примеры найденных в стране италийских венетов надписей: «В е l i n о sacr.», «В е 1 е n о aug sacr.», «Apollini В е 1 е n о» и т. п.2

К числу богов италийских венетов, имена которых увековечены на древних надписях, принадлежит и «добрый бог Бронтон» (см. выше стр. 20). О значении этого бога мы, за отсутствием какой-либо ближайшей его характеристики, можем судить только гадательно, по его названию. Если понимать наименование бога в смысле греческого названия, то можно видеть в нем Зевса Бронтона (???? BpovTu)v=Jupiter tonans), ?. е. громовержца.3 Не следует ли, однако, признать его за представителя солнечного зноя, так как последний называется в сербских песнях словом, близкородственным Бронтону, — «врупина»? В сербской песне «Женитьба месяца», при рас-

———————

1 Preller. Rom. Myth. I. 312, пр. 2.

2 Древ. пер. ист. слав. II, 227—228.

3 Preller. Gr. Myth. I, 110.—Его же: Rom. Myth. I, 237.

175

пределении свадебных даров, апостолу Петру достается летний зной — «летне врупине».1 Если бы вышеупомянутый Бронтон был представителем летнего зноя, то он, разумеется, принадлежал бы к циклу солнечных богов, и, в таком случае, соответствовал бы древнеиталийскому богу, припекающему или высушивающему землю, известному нам только уже под греческим названием Jupiter Anxur (?????????=???????????). Последний изображался на монетах в виде безбородого юноши, снабженного скипетром и чашей, увенчанного большой лучистой короной или лучистым нимбом. У западных (балтийских) славян мы встретим сходного с Юпитером Анксуром солнечного бога, «Припекала», который, быть может, соответствовал Бронтону италийских венетов. Заметим, что изображение молодого Юпитера, почитавшегося как солнечное божество, было очень распространено в древней Италии; между прочим, и в Пицене, стране, занятой народом сабинского племени, пицентами, найдена бронзовая статуя молодого, полуодетого юноши, голова которого, как у Юпитера Анксура, окружена лучами. Статуя эта снабжена непонятною надписью, в которой, однако, можно с достоверностью разобрать слово Juve = Jovi, т. е. Юпитеру.2 Я возвращусь еще к этой статуе при рассмотрении значения Припекалы.

Наконец, между божествами венетов мы встретили выше (стр. 20) еще одно, названное В a ja s. Древнейшее значение глагола «бajaти» было: «светить» (ср. стр. 178, пр. 1). Светить и белеть, освещать и обеливать — синонимы: «Луна со звездами ночь обеляет», — говорит Кирилл Туровский.3 Отсюда Bajas может быть истолкован как и Я с о н ь (стр. 178), как светлый, ясный бог, или Б е л б о г; в таком случае он также принадлежал бы к солнечным богам, и толкование Гильфердинга, основанное на новейшем значении слова baja, оказалось бы неверным.

У прочих обитающих в южной полосе славян встречаем представления о боге солнца в виде блестящего воинственного юноши или восседающего в золотом чертоге, или едущего на блестящей колеснице. По сербскому поверью царь-солнце, молодой прекрасный юнак, сидит в своем царстве на золототканном пурпурном престоле, подле него две девицы — заря утренняя и заря вечерняя, и семь ангелов-судей — звезд, и семь вестников — звезд

———————

1 К a p а у и h. Срн. н.п.1, 156. — В p у ч и и (Волынской губ.) — название одного из древнейших городов русских, известного также под именами: Вручен и О вру ч. Карамзин. Ист. Гос. Рос. см. Указат. имен геогр. 369, также III, прим. 74.

2 P reller. Rom. Myth. I, 267—268, 270.

3 Калайдович. Пам. XII в. 48.

176

хвостатых (комет), и лысый дедушка—старый месяц. У сербов же существует предание о золотой колеснице и белых, ретивых конях солнца. — Хорваты воображают, что в день «креса» (Иванов день, 24 июня) царь-солнце пирует в своих чертогах, и тогда лучи его, которые он пускает по свету стрелами во все стороны, играют в воздухе. Об «игрании» солнца в день рождества Христова упоминают сербские песни (см. стр. 162). —Хорутане представляют солнце вечно юным воином, который разъезжает по небу на одноколке, запряженной двумя большими белыми конями и украшенной белым парусом: колебание паруса производит ветры и дождь.1 Золотая колесница, белые кони, блестящая фигура бога солнца, воинственный его характер, пускаемые им по свету золотые стрелы, все это — представления, знакомые уже древним ариям и, без сомнения, унаследованные от последних славянами.

Рождающееся, в день христианского праздника Рождества, солнце у сербо-хорватов называется именем БОЖИЧ, а отсюда и сам праздник Рождества у сербо-хорватов, так же как и у словинов, носит название «Божич», у болгар — «Божик». Имя Божича встречается нередко в народных, рождественских или «божичных», песнях сербо-хорватов. Ныне, разумеется, Божич преимущественно понимается как олицетворение христианского праздника, но из слов рождественских песен явствует, что в первоначальном значении своем Божич был лучезарный сын небесного бога (ср. выше стр. 108—109, в литовской песне: «Солнышко, божеская дочка»), откуда произошло и само название его по отцу, Богу: когда приходит Божич, то, по словам сербской «божичной песни», наступает веселье, питье вина и ведение коло. В другой песне Божич является в «бадиый дан», т. е. бадний день, или канун Рождества, он созывает пастухов, приветствует их «славно, по-сербски» и предлагает делать приготовления для пира и увеселений, долженствующих сопровождать наступающий праздник. Наконец, в третьей, «божичной»· же, песне солнце (т. е. тот же Божич) обращается к своей сестреденнице: «О денница, любезная сестрица! Приятно нам смотреть как сербы пьют холодное вино, как пьют и как поют, радуясь Христову рождению».2 В «божичной» песне, сообщенной Караджичем, Божич представлен с золотым пучком (т. е. золотыми лучами) в руках; им он позлащает ворота, в которые стучит:

———————

1 Срезневский. Об обож. солн. 45—46.—Афанасьев. Поэт. воз. I, 605.

2 Петранович. Срн. н. п. Боен. I, 41—42, 45—46.

177

Божиh, Божиh бата

На o6oja врата,

Носи киту злата,

Да позлати врата

И oбoja noбoja.1

Божич, Божич стучит

В обои ворота,

Несет пучок золота,

Чтобы позлатить ворота

И обе вереи.

Раньше (стр. 128) уже было приведено обрядное изречение, произносимое в Боснии и Герцеговине хозяином дома, рано утром, в день Рождества Христова (заменившего собой древний языческий праздник рождения солнца) перед хатой: «Сияй Боже и Божич, нам, нашему дому» и т. д. Под именем Бога и Божича здесь, очевидно, подразумевается небесный бог и новорожденное чадо его, солнце. Соответственно этому, в сербской рождественской песне упоминается «старый бадняк» и «молодой Божич». Бадняк — сжигаемое в рождественский сочельник громадное дубовое полено — есть олицетворение верховного бога, т. е. бога-громовника, у южных славян, как мы видели выше, занявшего между божествами первенствующее место, подобно Индре, Зевсу, Юпитеру (ср. ниже ст.: «Перун»). Вот перевод отрывка из этой песни: «Будем молить Бога за старого за Бадняка, за младого за Б о ж и ч а, Божич бает (т. е. светит) по всему свету, по всему этому свету».2 Вальвазор (в конце XVII в.) писал, что крайнские словины почитают разные языческие божества, в том числеиБожича (Boxitium), по имени которого кануны Рождества, Нового года и Богоявления назваются божичами. Тот же писатель говорит о языческом боге ускоков, Б а д н я к е (Badnyak) 3.

Между западными славянами

бог солнца известен был у чехов и родственных им словаков и моровое, под именем ЯСОНЬ или ХАСОНЬ (Gason - Jason, или Chason). Gasny (-jasny), no словарю Юнгмана, значит светлый, белый; w gasny den-bjledne; Gason, Chason - Phoebus.4 Отсюда заключаем, что имя Ясонь соответствует ясному, белому богу,

———————

1 Караиип. Срн. н. п. I, 117.

2 Там же. I, 115; ср. также 116. —Крек (Einl. in d. si. Ut. 201) доказывает, что в данном случае б a jar и означает светить, а не творить чары, как слово это понимается в новейшее время.—Ср. об этой же песне: Потебня. О миф. знач. м.обр. 16 и ел.

3 Valvasor. D. Ehre d. Herz. Crain. VU, 382; ХП, 87.

4 Jungmann. Slown. n, 571, 793. —Длугош, а за ним Бельский и др. называют верховного бога древних Поляков, соответствующего Юпитеру, именем Jess а. То же имя встречаем у Прокоша, в числе второстепенных богов (См. выше стр. 22). —

178

т. е. Белбогу. О природе и свойствах этого бога мы в древних памятниках сведений не находим и должны судить о нем 1) по смыслу, заключающемуся в характерном его имени, и 2) по позднейшим о нем преданиям. Судя по имени, нетрудно узнать в нем известного всем славянам западным и восточным Белбога. По позднейшим преданиям — он бог солнца, соответствующий Фебу. Странский (De republ. Bohem. с. 6) называет его, как бога солнца, впереди всех прочих богов, как наиболее важного. Стредовский также признает его за бога солнца. Эти свидетельства подтверждаются весьма большим числом происходящих от имени «1асонь» или «1есень» (=1есса) названий местностей, особенно в Моравии и Венгрии, также в Богемии, Галиции и в юго-западных славянских землях: Хорватии, Славонии, Военной границе, Штирии и Крайне; немало подобных же названий встречаем и в Силезии, Саксонии, Пруссии и вообще на балтийском побережье. Такая необыкновенная распространенность имени «Ясонь» в географических названиях всей западной и юго-западной полосы славянских земель несомненно свидетельствует о необыкновенной, во всей этой полосе, распространенности бога Ясоня или Белбога. Вот эти названия, встречающиеся в географических словарях Гофмана, Головацкого, Сабляра и др.: в Моравии: Jasena, Jasenitz (2 селения этого имени), Jasenka, Jasnik, Jassinov (2 селен.), Jassnitz, Jassenitz, Jessenitz, 1ессеницкие горы (часть Судетов); в Венгрии: Jassenica, Jassenova, Jassenove, Jassenovo, Jassenovszka, Jassinje, Jessen, Jessenovecz; в Богемии: Jasena, Jesen, Jeseney, Gross-Jesenik, Jesenitz (4 селен, этого им.); в Австрийских Альпах: Jassinggraben; в Далмации, Словении, Хорватии и в Словенско-Хорватской военной границе: Jasen, Jasenak, Jasenas, Jasenice, Jasenik, Jasenovac (города и селения в разных местах), Jasenovaca (Mala и Velika), Jesenica или Jasenica (4 селен.), Jesenje dolnje, Jesenje gornje (3 селен.), Jesenovec (2 селен.), Jesenovica; в Штирии, Крайне и Истрии: Jasnitzhal, Jasounik, Jassen, Jassing, Jassingau, Jassnitzthal, Jessenitz (Ober- и Unter-), Jesseniza, Jessenow, Jessenovaraun, Jessenoverth, Jessenowig; в Сербии p. Jacena и JaceininK™ уезд; в Галиции: Jasianow, Jasien (3 сел. этого им.), Jasiena, Jasienica (6 сел. этого им.), Jasianna, Jasienow, Jaseniszcze; затем на севере, в Силезии, Пруссии, Саксонии и Мекленбург-Шверинском герцогстве: Jasenitz (2 селен.), Jasnowitz, Jassen (2 селен.), Jassewe, Jassewitz и Neu-Jassewitz, Jassonka, Jassow

———————

Польские летописцы, без сомнения, принимали leccy за Юпитера, в смысле бога света, каковым признавался у римлян «светящий Юпитер» — Jupiter lucetius, Diespiter, Другими словами ясный, светлый, белый Юпитер или Белбог, т.е. Солнечный бог, слившийся с образом верховного небесного бога.

179

(2 селен.), Jaszienietz (Alt- и Neu-), Jasziniec, Jessen (3 селен, в Пруссии, 5—в Саксонии), Jesznitz (1 селен, в Ангальт-Дессау, 2 ? Пруссии, 2—в Саксонии).1

По словам польской сказки, Солнце ездит в алмазной двухколесной колеснице, на двенадцати сивках-златогривках. В словацкой сказке рассказывается о коне с солнцем во лбу: где вели коня, от него разливался такой свет, как будто бы стоял прекрасный день; а там, откуда он удалялся, все погружалось в густой мрак.2 Представление солнца оком бога известно из древнейших времен. Веды называют солнце оком Митры и Варуны (стр. 73), Авеста — оком Агурамазды (стр. 30). Конь, или даже одна конская голова как олицетворение быстроты, с которою распространяются лучи света, уже в Ведах служили первоначальной зооморфической формой утреннего или весеннего солнца. Конь с солнцем во лбу, очевидно, есть олицетворение бога солнца. Мы встретим ниже подобное же представление бога солнца, в виде коня, и у восточных славян.3 — Имеет основание предполагать, что в среде западных и юго-западных славян распространено было чествование фракийско-фригийского солнечного бога Сабация или Сабадия (См. ниже: «Сварожич»), также почитание Тура и Лада, о которых будет речь ниже (см. «Восточн. славяне»).

Гораздо более обстоятельные и подробные сведения сохранились о божественных олицетворениях солнца у балтийских славян. О почитании ими бога Я с он я никаких указаний не имеем, кроме, разве, нескольких названий местностей, свидетельствующих, что имя это не совсем было чуждо слуху балтийских славян, таковы, напр., Jassenitz близ Штетина, Jassenitz близ Гагенова, Jessenitz и Jessen близ Дессау, также близ Виттенберга, Jessenitz близ Любтена и т. д.4

Редаряне поклонялись истукану СВАРОЖИЧА. О том, что имя этого бога действительно было Сварожич (Zuarasici, а не Luarasici,

———————

1 Hoffmann. Enc. d. Erdk. 1139, 1140, 1154, 1155. —Головацкий. Геогр. слов. 112, 370.—Sabljar. Miestop. rjecn. 157, 158, 161.—Masselin. Diet. univ. d. Geogr. 661, 668. —Baedecker. Sudbaiern etc. 362.

2 Афанасьев. Поэт. воз. I, 605, 606.

3 У скифов солнце представлялось светлым конем, который быстро пробегает небесные пространства, разливая из своих глаз, ноздрей, с блестящей гривы и такого же хвоста, свет и тепло. Афанасьев. Поэт. воз. I, 607.— Римские монеты с изображением головы Марса на обороте иногда представляют конскую голову или скачущего коня. Montfancon. L'ant. Expl. I. PI. LXVII, 7, 8.—В честь Марса, в Риме, на октябрьском годовом празднестве, приносился в жертву конь, одержавший победу по бегу на Марсовом поле. Preller. Rom. Myth. I, 366.

4 Вeye г. Die Hauptgotth. d. Westwend. 160.

180

как ошибочно прежде читали его имя у Титмара), ныне, после того, как оно засвидетельствовано и письмом Брунона к императору Генриху II, ок. 1008 г. («Zuarasiz [или Zuarasi] diabolus»), не может быть сомнения.1 Сварожич, по словам Титмара, между многочисленными идолами, стоявшими в Ретрском храме, пользовался наибольшим почетом. Ему, без сомнения, как главному богу, был посвящен содержавшийся при храме конь, по ходу которого жрецы храма, описанным выше (стр. 52) способом, гадали и узнавали волю божества. В связи с вещею природою бога солнца (Сварожича) находилось и предание, по которому, когда грозила разразиться продолжительная междоусобная война, из моря, на берегу которого стоял названный храм, выходил громадный вепрь с белыми, блестящими клыками и катался по тонкому берегу, при ужасном сотрясении почвы.2 Истуканы богов Ретрского храма, в том числе вероятно и истукан главного бога — Сварожича, были одеты в шлемы и латы и имели, следовательно, воинственный характер, что совершенно естественно именно по отношению к богу солнца, с древнейших времен у большинства арийских народов представлявшегося воинственным божеством, победоносным поборником тьмы и злых духов. Воинственный характер Сварожича доказывается и тем, что в святилище, где он играл первенствующую роль, хранились и знамена, которые выносились из храма только при выступлении в поход (см. выше стр. 25). — Необходимо опять сделать небольшое отступление.

В южной части Этрурии, на живописной горе, носившей название Soracte, ныне Monte di San-Silvestro (другая гора того же имени называлась Sauracte), отправлялся культ Аполлона Соранского (Apollo Soranus). Связь между словом Soracte или Sauracte с латинским Sol или Saul, готическим Savil, литовским Saule, признана филологами, которые производят все эти слова от санскритского s va г, т. е. светить, блестеть. С именем горы Соракты связана легенда о преследовании пастухами появившихся на горе волков

———————

1 Jagic. Myth. Skizz. I, 412,-Krek. Einl. in d. SI. Ut. 105, пр. 2.

2 Chron. VI, 17.—Богу солнца, как указано было раньше, не только у азиатских ариев, но и у греков, посвящены были кони именно белой масти. Ему же у пелазгов и греков посвящались и кабаны: так, напр., Агамемнон и Ахиллес, при заключении примирения, принесли в жертву кабана в честь Зевса и Гелиоса (Ил. XIX, 196 и ел.); Павсаний упоминает о зубах кабана, хранившихся в храме Аполлона, также о жертвоприношении кабана Аполлону, — оба случая в Аркадии, древнем местопребывании пелазгов (VIII, 24, 38). Включение кабана в культ бога солнца, вероятно, связано с древним иранским преданием о страшном кабане, в образе которого божественный герой Верефрагна, победитель злого духа Верефры, открывал проезд бога солнца. Митры.

181

(волки издревле служили эмблемою бога солнца: Аполлона, Марса, в христианстве—ев. Георгия. См. ниже ст.: «Св. Юрии»), за что данная местность постигнута была мором (исходящим, по древнему представлению, от бога солнца — Аполлона). В связи с этой легендой жрецы Аполлона Соранского носили название волков с о ран ских (Hirpi Sorani) и славились чудесным искусством в годовой праздник этого бога босыми ногами ходить по зажженным в честь бога кострам.1 «Высший из богов, — восклицает Аррунс в Энеиде, — Аполлон, страж священной Соракты, ты, которого мы прежде всех призываем, которому возжигаем костры из соснового дерева, ради которого твердо ступаем через огонь, по пылающим угольям».2 На праздник в честь Аполлона Соранского, к горе Соракт, по свидетельству Страбона, стекались массы народа.3 Зажигание костров в честь Аполлона Соранского, хождение по кострам или скакание через огни костров еще более сближает культ названного бога с культом божества солнца (славянского Сварожича): в честь последнего во время высшего солнцестояния почти повсеместно в Европе, в том числе и в большинстве славянских земель, возжигались и во многих местах до сего времени еще возжигаются костры, при соблюдении известных, унаследованных из глубокой древности обрядов, к которым прежде всего принадлежит обычай скакать через огни костров и проводить через них скот, с целью предохранения и людей, и скота от болезней и вообще вредного влияния злых демонов.

Итак, в Италии на горе Соракт (=Савракт) почитался в древности солнечный бог Аполлон, прозванный, очевидно, по имени горы — Соранским (=Савранским). Вулканическое происхождение этой горы и культ чествуемого на ней, посредством возжжения огней, Аполлона, наводит на предположение, не находится ли и имя горы в соотношении с культом солнца и огня вообще. Высокое почитание священного огня в среде древних италийцев оставило глубокие следы в весьма древнем и многозначительном культе Вулкана и Весты. Солнце и огонь у древних, в том числе и у римлян, нередко отождествлялись, названия их нередко взаимно замещались. Представителем огня, как стихийной силы, воодушевляющей и творящей, но в то же время и разрушающей, был у римлян Вулкан, соответствующий греческому Гефесту. «Гефест у греков, — по определению Преллера, — почитался как бог огня, светящего и греющего,

———————

1 Preller. Rom. Myth. I, 269—270.

2 Virglllus. Aen. XI, 785 и ел.

3 Strabo. V, 226.

182

в качестве распространенной во всей природе стихийной силы, в воде и на суше, посредством вулканической деятельности или зноя производящей необычайные явления творческой силы, которая самым блистательным образом обнаруживается в жизни человека, где огонь делается принципом искусства. Гефест был бог, проявлявшийся во всех этих действиях и деятельностях. Огонь исходит от неба, а потому Гефест признавался сыном Зевса и Геры». Гефест, как бог небесного огня и божественный кузнец, царствует в кратерах вулканов, признаваемых его мастерскими; в то же самое время он благодетельно действует на культуру виноградной лозы, лучше всего произрастающей на вулканической почве; вследствие того он нередко сопоставляется с Дионисом (в Сицилии — с Деметрой). К древнейшим культам Гефеста принадлежит культ его на острове Лемнос, основанный древнейшими обитателями этого острова, синтиями, которых некоторые древние писатели причисляли к фракийскому племени и признавали за первых кузнецов. Здесь существовал знаменательный обычай: в известный день в году, при соблюдении установленных обрядов, тушить все огни и не возжигать их вновь в течение девяти дней, пока не приезжал из Делоса священный корабль, на котором привозился новый огонь; этот огонь раздавался во все дома и мастерские: с этого момента, по местному выражению, «начиналась новая жизнь». В Афинах чествовали Гефеста несколькими годовыми праздниками, как покровителя художников и мастеровых, работавших при помощи огня, так же как покровителя домашнего очага и семейной жизни (подобно Гестии). Мужчины в эти дни зажигали у очагов факелы и в праздничном наряде приносили ему жертвы, как подателю огня и основателю жизни в защищенном жилище. В честь Гефеста (а также Афины и Прометея) устраивалась в Афинах игра, заключавшаяся в беге с факелами (задача заключалась в том, чтобы донести факел горящим до назначенной цели). Та же игра была в обычае и на Лемносе: в ней выражалась радость жителей по поводу приобретенного вновь огня. Очень часто слова «Гефест» и «огонь» употребляются писателями как синонимы.1 Миф о низвержении Гефеста с неба на остров Лемнос несомненно находится в связи с представлением о нисхождении огня с небесной высоты. — У римлян Вулкан почитался, подобно греческому Гефесту, также подобно древнеиндийскому Агни (ignis, огонь), как бог согревающего и светящего огня, как бог алтаря и домашнего очага, а следовательно и семейной жизни и богослужения. Одним из наиболее распространенных эпитетов его

———————

1 Preller. Gr. Myth. I, 136 и ел.

183

было название Mulciber, обыкновенно объясняемое словами: размягчающий или расплавляющий металлы, чем он характеризуется как божественный кузнец. В честь его, как покровителя всех ремесел, имеющих непосредственное отношение к огню, отправлялся ежегодный праздник 23 марта. Вулкан почитался и как благодетельный и оплодотворяющий бог, вследствие чего он сочетался с весенней богиней Майей, которая в древних молитвенных изречениях называется Вулкановой: Maia Volcani, точно так, как лемносский и этнийский Гефест сочетался с Афродитой. Главнейший же праздник в честь Вулкана (Volcanalia) отправлялся в августе, самом жарком месяце, что, вероятно, обусловливалось тем, что в Италии, как уже было замечено выше, огонь и солнце нередко отождествлялись.1

Подобное же отождествление огня и солнца мы встречаем до сего времени в некоторых народных поверьях и изречениях славянских, в которых огню приписываются и свойства солнца, напр., Жыж (бог огня), по народному верованию (в Минской губ.), расхаживает под землею и выпускает из себя огонь. Когда он ходит тихо, то через это согревается земля; когда же он расхаживает быстро, то земля загорается, происходят опустошительные пожары на поверхности земной, истребляющие леса, сенокосы, поля, огороды. «Жыж унадзився», — говорят о засухе или часто повторяющихся пожарах.2 Здесь, следовательно, в некоторых случаях огню приписывается такое же влияние на почву, как палящему солнцу. Такой же взгляд на огонь находим и в следующих отрывках из великорусских заговоров: «Батюшка, ты царь огонь, всеми ты царями царь, всеми ты огнями огонь... как ты жжешь и палишь в чистом поле травы и муравы, чашши и трушшобы, у сыраго дуба подземельные коренья» и т. д., или: «Гой еси огонь и полымя! Не палите земных лугов!» (См. ниже ст.: «Огонь»). Праздник высшего солнцестояния (в Ивановскую ночь) до сего времени во многих местах, в среде славян, сопровождается возжжением огней (костров, пуков соломы, сучьев, факелов, колес) посредством «живого огня», т. е. добытого из дерева с помощью трения; сербо-хорваты с зажженными факелами или лучинами в руках обходят овечьи закуты и коровьи загоны; в некоторых местах Чехии около костров пляшут, держа в руках зажженные, смоченные дегтем метлы, или с шумом и криком бегают и мечутся по горам, неистово размахивая по воздуху

———————

1 Preller. Rom. Myth. ?, 147 и ел. Древлянский. Белор. н. пред. 93—94.

184

горящими метлами, а потом гадают по пламени этих метел. В Малой Руси девушки гадают, пуская по воде венки с прикрепленной к каждому из них горящей свечой: чья свеча раньше погаснет, той суждено умереть раньше других. В одной весенней малорусской песне сохранилось воспоминание об играх девушек с зажженными свечами в руках, около воды:

Поставлю я хыжку

Там на вырижку,

Выступцем тыхо иду,

А вода по каменю, а вода по билому

Ище и тыхше.

Засвичу я свичку

Пиду через ричку,

Выступцем тыхо иду,

А вода по каменю и т. д.

Название весенней же игры — «горелки» — также свидетельствует об участии огня в народных играх. В некоторых местах, в Мазовше, накануне Иванова дня тушат все огни в деревне, затем добывают «живой огонь» из дерева посредством трения, и этим огнем вновь зажигают в хатах огни; в других местах обычай этот соблюдается в другие дни, напр., у болгар — накануне Рождества Христова (местами в день св. Пантелеймона, чествуемого 27 июля и называемого в Малой Руси «Паликопом», имеющего, следовательно, прямое отношение к палящей силе солнца). Повсеместно соблюдается обычай перескакивать через Ивановы костры, с целью обеспечения себе здоровья на предстоящий год—обычай, основанный на веровании в очистительную силу огня. Обо всем этом я подробнее буду говорить в другом месте; теперь же я счел нужным указать на вышеприведенные данные, ясно обнаруживающие совместное почитание солнца и огня, возможное только ввиду тесного сближения обоих явлений в народном сознании. Тушение и возжигание вновь огней в известный день года, бегание с горящими факелами, обхождение с горящими лучинами закутов и загонов, пускание зажженных свечей по воде, игры со свечами в руках и т. д. — все это совпадает с обрядами чествования Гефеста, бога огня, на Лемносе и в Афинах. Возжжение костров и скакание через них совпадает с обрядом чествования Аполлона Соранского на горе Соракте. Возобновление огня в хатах в дни высшего солнцестояния у Мазуров и низшего

———————

1 Метлинский. Н. юж.-русс. п. 294.

185

у болгар свидетельствует об одновременном, совместном чествовании солнца и огня; в последнем случае нельзя не видеть даже отождествления солнца и огня, возобновляемого именно в день возрождения солнца. Такое же значение имеет, очевидно, распространенный между всеми южными славянами обряд возжжения бадняка в ночь на Рождество; в Малой Руси на святках жгут не бадняк, а солому, называемую дедухом (ср. старый Бадняк и Дед, зажигающий солнце [стр. 147]); такое же значение имеет вообще зажигание костров в весенний праздник (Юрьев день, на Пасху и т. п.), причем возжиганием родственного солнцу огня чествуется вступающее окончательно в права свои, победившее мрак и стужу зимы, солнце. Близкое родство между солнцем и огнем в народном сознании славян, независимо от всего вышесказанного, доказывается еще названием и солнца (у балтийских славян) и огня (у русских) одним именем: «Сварожич». Это обстоятельство тем более заставляет нас отыскивать родоначальника обоих, имя которого «Сварог», как солнцева отца, засвидетельствовано Ипатьевской летописью. У карпатских русинов, говорит Срезневский, есть предание, что царьогонь вместе с царицей-водою свет создали; у татранских словаков есть подобное же предание, повторяемое в сказках, где рассказывается, что огонь породил и солнце, и месяц, и звезды; есть оно и у хорутан, не совсем забывших старое поверье, что на земле все стало жить с тех пор, как огонь загорелся на земле.1 Этот царь-огонь, «создавший свет», этот огонь, «породивший солнце, месяц, звезды», а также давший жизнь тому земному огню, от которого «все стало жить», словом, этот первобытный, несозданный огонь, представителем которого был упоминаемый летописью Малалы Феоста (= Фта, Гефест, Вулкан), должен был и у славян, сохранивших о нем воспоминание в своих преданиях, иметь свое имя, и имя это, очевидно, было Сварог, записанное на востоке в Ипатьевской летописи, а на юге, в Италии, в древнейших культах которой находим столько общих черт с культами славян, — сохранившееся в названии «священной», по выражению Вергилия, горы Соракты, Савракты (или, что

———————

Яз. богосл. 23—24. — Сходный взгляд на огонь встречаем и у латышей. Вспомним молитву, обращенную к Габиаугию, богу овинного огня, которого молили об урожае, которого просили благословить, между прочим, скот и хлеба (стр. 117). Огонь и солнце отождествляются у латышей и в загадках, напр.: «Есть озеро коробка, вокруг него солнце ходит» (= котел в огне); «на конце палки солнце всходит» (-огонь при лучине); «под дубом солнце восходит» или «солнце вокруг моря бегает» (-огонь под котлом, огонь около котла) и т. п. Мат. для этн. Лат. 66, 91, 100.

186

то же самое, ввиду происхождения этого названия от корня svar, — Сваракты). На этой горе чествовали Аполлона Соранского (= Савранского или Сваранского), прозвание которого почти тождественно с западнославянским Сварожичем. Гора эта, как уже замечено было раньше, была вулканического происхождения: преследовавшие на ней волков пастухи, подойдя к пещере, погибли от исходивших из нее удушливых газов, после чего, по словам древней легенды, наступил мор. На горе Соракте, очевидно, соединялось поклонение и огню (возжжение костров и хождение по ним жрецов соранских), и солнцу (в лице Аполлона, прозванного по имени горы — Соранским).

Мы знаем, что многие местности получали в древности свои названия в честь богов: в честь и именем Гефеста назван главный город на острове Лемносе (Hephaestos или Hephaestia), так же как и группа островов в Средиземном море, к северу от Сицилии (Hephaestiae insulae) ; та же группа островов у римлян получила название Vulcaniae insulae.1 Известны города: Афины, Гераклия, Геркулан и др., известны Гермесовы, Одиновы, Торовы, Перуновы, Велесовы горы, урочища и т. п. В названии горы Соракты следует также видеть имя древнего божества огня и света, подобного божеству Фта — Гефесту — Вулкану. Грассман производит имя Вулкана (Volcanus или Vulcanus) от санскр. v a rk= блестеть, varks = блеск, Вулкан = бог огненного блеска.2 Имя Соракте (Савракте, Сваракте) происходит от однозначного с vark слова svar (= блестеть). Окончание acte может быть приравнено к славянскому окончанию а г или о г: Свараг или Сварог. Ретрский солнечный бог у Титмара и Брунона называется Сваражичем, русский бог огня — Сварожичем. Корень свар или с а в ? хорошо был известен славянам, особенно южным и западным, что доказывается многочисленными географическими названиями в южной и западной полосе славянских земель, произведенными от этого корня, напр., Savro (Saura), Savrelje — в Далмации; Svarcha, Zavrece (Sauritsch), Savrascak — в Хорватии; Sauratez, Sauraz — в Крайне; Saurau, Sauritsch — в Штирии, там же — Sausal (где буква г замещена s) ; Svarov, Sausice (= Solsice), Sausedowits — в Чехии; Swarzedz — в Познани; Sausenberg — в Прусской Силезии; Swarawa, Swaryczew, Swarzewo, Swarynie и др. — в Польше ; Swarawis — на Балтийском побережье Саварка в Киевской губ., Саврань в Подольской губ., Саврушская слобода при реке Саврухе Самарской губ. и целый ряд

———————

1 Masselin. Diet. gen. d. geogr. См. ел.: «Aeolae insulae».

2 Grassmann. D. ital. Gottern. 164, 167.

187

названий на сур: Сура, Сураж, Сурово, Сурож, Сурья, Сурвелишки и многие другие в разных местностях России. 1 От того же корня происходит русское слово саврасый= светло-гнедой, рыже-чалый. Проф. Крек приводит еще имена собственные: Svarov (чеш.), Swar, Swarzis (польс.). 2 Этим, однако, еще не ограничивается список названий, происходящих от svar. Сюда же принадлежит и древнечешское svor или zvor (небесный круг) и географические названия, каковы, напр., Svornik или Zvomik в Хорватии, в Сербии, в Боснии, Svoris (Zvoris), Zworziz в Чехии, Sworowo, Sworzyce в Познани. Наконец svar, как в названии Соракты, переходит в s о г, а отсюда опять ряд названий, напр.: Soraceva в Далмации, Soreg, Soreg в Венгрии, Sorau (ср. выше Saurau) в Лужице, Sorgau в Прусской Силезии и др. 3 Такое изобилие названий, происходящих от корня свар или савр, свор или сор (сур), говорит в пользу общеизвестности и распространенности этого корня в славянских наречиях, преимущественно южных и западных. Разумеется, названия, в которых звучит какой-нибудь из этих слогов, не могут еще служить доказательством существования Сварога как мифологического лица. Совершенно справедливо проф. Ягич для доказательства существования бога Сварога требует, чтобы полное имя его обнаруживалось в географическом названии. «Где это не имеет место, — замечает г. Ягич, — где слышится только начальный слог свор или свар, там мифологическое значение названия лишено твердой почвы». Попробую удовлетворить справедливое требование г. Ягича. Конечно, гора Соракта (= Сваракта), как лежащая вне нынешних пределов славянской территории, в данном случае может быть отвергнута, как доказательство действительного существования славянского Сварога, хотя и имя ее, и происходивший на ней культ огня и солнца говорили бы во всех отношениях в пользу наименования ее в честь бога первобытного огня, подобного Феосте—Сварогу Ипатьевской летописи. Впрочем, можно обойтись и без Соракты. На Балтийском побережье, в Данцигском округе, есть местечко,

———————

1 Sabljar. Miestop. Riecn. 368, 485.—Головацкий. Геогр. слов. 227.— Hoffmann. Enc. d. Erdk. 2242, 2519.—Masselin. Diet. gen. d. geogr. ?, 603, 814.—Krek. Einl. in d. si. Lit. 100, пр. 3.—Семенов. Геогр. стат. слов. См. соответственные названия. -

2 К re k. Einl. in d. si. Ut. 100, пр. 3.

3 Приводимые мною здесь и ниже географические названия взяты из вышепоименованных географических словарей. См. соответствующие названия. — Не происходит ли и имя лужицких сербов или сорбов, которые в старинных памятниках называются, между прочим: Sorabi, Sorbii, Sworbii (Scr. rer. Lusat. II, 251), от того же корня sor, swor, (svar)?

4 Jagic. Myth. Skizz. I, 414.

188

называемое Swaroczin, в Кенигсбергском округе—Saurken, в Польше встречаем название Swaroczim, a в Далмации —Soraceva, кроме того, Saus(r)ak в Австрии.1 Это уже значительно приближает нас к Сварогу: в наименования Сварочин, Савркен, Сварочим, Сорацева (-Сварацева), Савс(р)ак очевидно звучит имя «Сварок» или «Сварак»; в Венгрии встречаем Soregh (-Сваре (о) г); в Каринтии находим местечко Saureggen, название это может, кажется, быть рассматриваемо как онемеченное славянское Саврогово или Сварогово; в Каринтии же находим местечко Saurachberg, т. е. Саврах(г)ова или Сварах(г)ова гора, и, что всего замечательнее, местечко это находится близ Himmelberg, т. е. Небесной горы. Сварах (г) здесь прямо сближается с Небом. Наконец, из словаря Сабляра узнаем, что в старину, во времена римского владычества, Загреб назывался S о ? о g а (= Сварога). Последние названия, эти безмолвные свидетели давно минувшей, почти бесследно утратившейся языческой старины, красноречиво подтверждают глоссы нашего летописца к его переводу летописи Малалы, они возвращают богу Сварогу его мифологическое значение, воскрешают к жизни древнего славянского бога неба или небесного, первобытного огня, родоначальника обоих Сварожичей: солнца и земного огня, — Сварога, имя которого, очевидно, по древней традиции, шедшей из южной и западной полосы славянских земель, достигло и автора Ипатьевской летописи и увековечено им в приведенном выше (стр. 149) отрывке из этой летописи. Молчание о Свароге в других памятниках русских, где имя его несомненно должно было бы встретиться (наряду с именами других языческих богов русских), если бы Сварог действительно под этим названием почитался на Руси, свидетельствует о том, что оно не было распространено в России; но названия «Coper», «Савреген», «Сварах(г)ова гора» (близ Небесной горы), и Сорога, также «Савракте» в древней Италии (кроме того, Soragna в северной Италии, Soragno в Тессинском кантоне, в Швейцарии, Soraga в Тироли, т. е. Сварагна, Сварагно, Сварага) 2 — все эти названия прямо подтверждают существование бога Сварога или Сварагау славян юго-западных. Считаю нелишним напомнить приведенное выше (стр. 149) замечание проф. Ягича, что русский глоссатор «несомненно исходит от бога Сварога» и солнце называет не Сварожичем, а «сыном Свароговым». Поэтому окончательно утрачивается необходимость

———————

1 См., кроме назв. геогр. слов., Krek. Einl. In d. si. Ut. 100, пр. 3.

2 Не следует ли сюда отнести село Сорогожское (Тверск. губ.) на реке Сорогоже. —В писцовых книгах 1582 г. село это встречается под именем Покровского погоста в Сорогошине. Семенов. Геогр.-стат. слов. См. это назв.

189

производить имя «Сварог» от «Сварожич», а следует принять происхождение обоих Сварожичей от бога Сварога.

Теперь совершенно понятными оказываются те различные, на первый взгляд странные формы имени Сварога, которые приведены автором Ипатьевской летописи: Сварог, Саварог и Зварог. Летописец несомненно имел в виду те главнейшие формы, в которых являлся в старину у славян коренной слог этого имени: свар, савр и з в а р. Все эти формы мы действительно находим в вышеприведенных названиях: свар — в названиях Swaroczin, Swaroczim и др., савр—в названиях Sauracte, Saureggen, Saurachberg и др., наконец звар (звор) — в названиях Зворник, Zworziz, а главнее всего, в имени ретрского Сварожича, который у Титмара и Брунона пишется «Зваражич» — Zuarasizi, Zuarasiz.1

———————

1 На горе Соракте, послужившей нам главной точкой опоры при восстановлении мифологического значения Сварога, в известный день в году, как мы видели выше, отправлялся обряд возжигания костров и хождения соранских жрецов по горящим углям, во славу чествуемого бога Соранского. Соответствующий тому праздник, отправляемый и до сих пор в Ивановскую ночь во многих местаостях, заселенных славянскими народами, точно так же сопровождаемый возжиганием огней и скаканием через пылающие костры, кроме того, гаданиями, а также разгульными, доходящими до вакхического исступления песнями и плясками, и пированием — носит разные названия: на юге К p ее, на востоке Купало, на западе, именно в Польше, Галиции, Силезии, Чехии — Соботка. (Сближение двух главнейших солнечных праздников, низшего и высшего солнцестояния, выражается и в том, что, напр., в Далмации праздник Иванова дня называется «колядой», а в Псковской губернии вечеринки на святках называются «субботками». ? a nu s. Bajesl. Kal. 186. n. в.-русс. обл. слов. ел.: Субботка). Об этом празднике я подробнее буду говорить в другом месте, теперь же остановлюсь только на последнем его названии, свидетельствующем опять о тесной связи между мифологией западных славян и древних греков. Название праздника «Соботка» обнаруживает сродство его с древним фракийско-фригийским культом солнечного бога Сабация (????? или ?????(?)???), представляющего один из многочисленных видов вакхического Диониса; культ Сабация был в значительной степени распространен в древней Греции и достиг также древней Италии (Preller. Gr. Myth. I, 549). В Этрурии встречаем названия: tribus (триба - часть народа) Sabatiiia, lacus (озеро) Sabatinus; в Неаполитанской области — Sabato, в Савойе — Sabaudia, во Франции — Montsabot, Montsaboth. Имя Сабация, вероятно, чествовавшегося и юго-западными, и западными славянами, оставило по себе следы в довольно значительном числе географических названий, таковы, напр., в Штирии: Sabothe, Sabotinzen, Sobotinec; в Крайне: Sabothberg (=Bukov Verch), Sabotschevu; в Словении: Subolska (католич. и сербск.), Subotiste, Subotskigrad; в Хорватии: Sobotica, Sobocani; в Среме: Subotiste; в Албании, на Боснийской границе: Sabats (Sabatz); в Венгрии: Subotica, Subotnica (-Szent Maria Szabalka), Subotiste, Sobota( (1) на реке Риме, 2) на р. Попраде), Szobotisch; в Чехии: Sobotka, Sobucice; в Моравии: Sobotowitz; в Австрии: Sobateuren; в Галиции: Sobotnik, Sobotow; в Пруссии: Sobotta, Sabatzuhnen; в Прусской Силезии: Sobotka или Zobten (город и 2 селения), наконец гора Zobtenberg или Соботка, которая, по свидетельству Титмара, высоко почиталась местными жителями вследствие совершавшегося на ней языче-

190

Титмар, живший на исходе Х и в начале XI века, говорит, что главнейшим божеством Ретрского храма, между многочисленными стоявшими в нем идолами, был Сварожич. Адам же Бременский, писавший во второй половине XI столетия, а за ним Гельмольд, в XII веке, свидетельствуют, что главным богом Ретрского святилища был РАДЕГАСТ или РЕДИГАСТ. Это дает повод заключить, что Сварожич и Редигаст были одно и то же божество и что, следовательно, последнее имя было также одним из наименований бога солнца. Но из того, что имя Сварожича встречается только в двух вышеприведенных свидетельствах Титмара и Брунона, а имя Редигаста упоминается гораздо чаще разными писателями и, кроме того, оставило следы в многочисленных названиях местностей, можно заключить, что оно было главным наименованием Ретрского бога, а Сварожич — его прозвищем, в позднейшее время, по крайней мере, гораздо менее распространенным в народе. К Ретрскому храму, по свидетельству Адама Бременского и Гельмольда, народ стекался для вопрошения оракула, оба писателя приписывают этому храму первенствующее в данном месте значение. Редигаст был также главным богом бодричей. По словам Бангерта и других авторов, истукан Редигаста в стране бодричей в левой руке держал топор о двух лезвиях (bipennis). В Ретре Редигаст в виде истукана, сделанного из золота, сидел на пурпуровом ложе; он, вероятно, был одет в шлем и латы, как прочие стоявшие в Ретрском храме боги (см. выше стр. 25). Оружие в руках Редигаста совершенно соответствует воинственной природе божества солнца, главного представителя святилища, к которому, по свидетельству Титмара, приходили за советом богов каждый раз, когда предстояло идти в поход против врагов. Редигаст, бог солнца, был, следовательно, и богом войны, как Марс. На голове Редигаста у бодричей сидела птица с распростертыми крыльями. На груди истукана, по свидетельству разных авторов, находилось изображение бычачьей или буйволовой головы — народного герба.1 Вспомним, что Марсу

———————

ского богослужения (см. выше стр. 23). В западной России также встречаются названия местностей, произведенные от «Соботки», напр., Соботка (Варшавской губ.), Суботники (Виленск. губ.), Субоч (Ковенск. губ.). Субботов (Киевск. губ.) и Др. В Псковской губ., на святках, каждый вечер собираются к кому-либо в дом, где около фонаря, обставленного свечками, т. е. около огня—соботки, поют песни, которые, судя по встречающемуся в них припеву: «Дунай, мой Дунай!» свидетельствуют о каких-то смутных преданиях, принесенных из далекого юга. Вечеринки эти называются субботками (Оп. в.-русс. обл. слов. См. это слово).

1 A. Frencel. De diis. Sorad. 126—Бычачья голова и гриф и ныне еще составляют главную часть Мекленбург-Шверинского герба.

191

посвящен был дятел (picus Martius), как вещая, воинственная птица, как пророк Марса. Эта священная Марсова птица впоследствии, в сказаниях, превратилась в короля, в воинственного витязя, местами и в демона земледелия и т. д.1 Овидий описывает статую этого витязя с дятлом на голове.2 Редигаст, почитавшийся преимущественно как оракул, был, подобно древнеиталийскому Пикусу, представителем вещей и воинственной силы божества солнца. Редигаст пользовался в среде балтийских славян, после Святовита Арконского, наибольшей популярностью. По словам Палацкого, и чехи, давно уже принявшие христианство, посылали за оракулом как в Аркону, так и в Ретру.3 С богом Редигастом отождествляли храброго царя и героя Радагоста или Радагеза (жившего в V в.), возведенного в божеское достоинство, 4 подобно тому, как у римлян слились древнесабинский бог Квирин и обожествленный Ромул. Может быть, первоначальное имя бога и было Сварожич, впоследствии замененное именем возведенного в божеское достоинство Радагоста, между тем как главное имя бога со временем забылось. Позднейшие писатели упоминают о геройских подвигах, совершенных Радегастом бодричей на пользу своего народа, 5 — он является благодетелем людей, народным героем, своего рода Геркулесом, как и Святовит Арконский. Независимо от этого, в преданиях о внешнем виде Радегаста бодричей сохранилась черта, характеризующая его и как подателя плодородия: по словам Бангерта, тело истукана ничем не было покрыто, и даже половые части его были обнажены. Принимая во внимание, что большинство древних народов эмблемой плодородия считали фаллос, нельзя не видеть и в обнаженном изображении Редигаста выражения плодоносной его природы. Необыкновенная популярность его доказывается тем, что имя его сохранилось в названиях целого ряда местностей в землях западных славян, и даже неоднократно встречается в России. Известны, напр., под именем Radegast: 1 местечко (Анг.-Дессау), 4 деревни (Ганновер., Мекленб.-Швер., Саксон.) и река (Мекл.-Шверин.), Radegas t о г p (ныне Ragestorp в Вагрии), Radhost— гора (в Моравск. Бескидах) и село (в Галиц.), Radohostice (= Radostice) — 5 де-

———————

1 Preller. Rom Myth. I, 375 и ел.

2 Metam. XIV, 313—314.

3 Gesch. v. Bohhm. I, 136.

4 Hanus. D.Wiss. d. si. Myth. 110—111. -A. Frencel. De dus Sorad. 122—123.

5 Hanus. D. Wiss. d. sl. Myth. 110—111.—Hoffmann. Enc. d. Erdk. 2069, 2070, 2072, 2073, 2098. —Головацкий. Геогр. слов. 256. —Beyer. D. Hauptgotth. d. West-wend. 150.—Kuhnel. D. Slav. Ortsn. 114.—Кн. болып. черт. 198.—Семенов. Геогр. стат. слов. IV, 265.—Барсов. Матер. 270.

192

ревень (1 в Морав., 4 в 4ex.),Redho'st, Radho'stHRadiho'st— деревни (в Чех.), Radegoscz—деревня (в Познан.), Radygosz— местечко (Данциг.), наконец P а догощ—городище (в России: против Стародуба, на р. Судости, упомин. в летоп. под 1155 г.), Радогощь (Орловск. губ.), Радугощь (Тульск. губ.), Радождево (Калуж. губ., ср. Radohostice = Radostice). Судя по этим названиям, славянское имя бога, в честь которого местности получали свои наименования, вероятно, было Редегаст или Радегост, а не Радигаст, как называют его германские летописцы, тем более, что имена некоторых из перечисленных местностей и в старинных актах постоянно пишутся через a: (Radegast). Имя это состоит из двух частей: Ред или Рад и окончания гаст (=s гость), которое встречается в разных славянских именах: Ардагаст, Пирагаст, Волегаст. Первая же половина имени бога, по мнению Шафарика, происходит от слова p а т (серб.), рать (рус.) (= война, bellum). Не могу не обратить внимания и на другое, старинное русское слово ре т или реть. Ре т, рета или рота, по объяснению Лаврентия Зизания (XVI в.), значит «спор, противление». Реть, по объяснению Памвы Берынды (XVII в.), также значит, между прочим, «спор, противление, битва». Кроме того, у последнего автора реть является синонимом слова ярость: «ярость, p е т ь = попудливость, начинающийся гнев, до гневу перхливость, сердитость».1 Если производить имя Редигаста от «реть», то, следуя объяснению Берынды, название это, по значению своему, совпадало бы с именем Яровита, о котором говорится ниже, и совершенно соответствовало бы богу войны, каковым и был солнечный бог Редигаст. Следовательно, как бы ни читать это имя, Редигост или Радигост, оно означает ретивого или ратного-мужа; будучи защитником и благодетелем страны, Радегаст легко мог получить прозвище доброго бога; быть может, в этом смысле Ретрский бог в глазах древнечешского глоссатора получил значение Меркурия (планета Меркурий на чешском языке называется Dobropan). Таким образом находит себе некоторое объяснение выписанное выше, в прим. 1, определение Ретрского бога в древнечешских глоссах. Мы увидим ниже, что Радегаст

———————

1 Сахаров. Сказ. р. нар. П. V., 89, 117, 130.—В чешских глоссах к Mater verborum читаем: Radihost vnuk Kr' tov, Mercurius a mercibus est dictus. S afar k u. P a lack y. Alt. Denkm. 223. Принимая Радигоста за бога, тождественного римскому Меркурию, автор глоссов дал ему и генеалогию Меркурия, который, будучи заимствован римлянами от греческого Гермеса, считался сыном Зевса (Юпитера), следовательно — внуком Кроноса (Сатурна). Kr't, следовательно, в данном случае есть не кто иной, как Кронос или Сатурн (= Ситиврат автора глоссов).

193

бодричей действительно может быть сближаем с Гермесом-Меркурием (см. ст.: «Велео>).

В Коренице, на острове Руяне, по словам Саксона Грамматика, было три храма. (Ср. выше стр. 28). В первом из них помещался истукан РУИЕВИТА, изображенного с семью лицами под одним теменем. На поясе этого истукана висело семь мечей, кроме того в руке он держал еще один меч. Во втором храме стоял идол ПОРЕВИТА о пяти головах, но без меча. Швенк высказал предположение, что оба названные бога суть солнечные божества, причем семь лиц Руиевита обозначают семь летних месяцев, а пять голов Поревита — пять зимних (по древнему делению года на лето в 7 и зиму в 5 месяцев).1 И сами названия богов вполне подтверждают мысль Швенка. Имя Руиевит, очевидно, происходит от одного корня с rujny (чеш.) = пылкий, горячий, страстный, руjан (серб.) = темно-красный, желтовато-красный, каковы эпитеты совершенно соответствуют пылкому, знойному, яркому солнцу и страстному, ярому, воинственному его представителю в летней части года. Кроме того, Руиевит, как замечено было выше, изображен был с семью мечами, висевшими на поясе, и восьмым, который он держал в руке, следовательно, он представлял бога воинственного, каковым обыкновенно воображали, преимущественно южные народы, бога яркого, палящего солнца. И действительно, Саксон называет его представителем войны. Поревит, напротив, как скованный и связанный зимней стужей и мраком (вспомним представление о солнечном боге зимою у фригийцев и пафлагонян, стр. 82, пр. 1), изображен был вовсе без оружия. В последнем отношении имя его может быть сближено со словом ? о ? о н (= понор), место, где река скрывается под землею, омут, поронути=нырнуть, погрузиться. Поревит, в таком случае, может обозначать побежденного, скованного мрачной подземной силой, погруженного в подземные омуты солнечного бога.

Весьма сходен с Руиевитом другой бог балтийских славян — ГЕРОВИТ или ЯРОВИТ, которого почитали в Волегасте и Гавель-

———————

1 Schwenck. Myth. d. Slav. 147—148. Такого рода аллегорические выражения качеств и свойств богов известны были с древнейших времен. О чудовищных изображениях богов у индусов было говорено раньше (стр. 87, прим. 1), Аполлон ??????????? (~ седминный), также Гелиос — изображались с семью лучами, по числу дней недели, или с двенадцатью —по числу месяцев в году (We Icke r. Gr. Gotterl. I, 411). Серапис на римских статуях также изображался с 7 лучами на голове. Статуи Гекаты и Гермеса нередко изображались с несколькими головами (стр. 84, 86). Великаны, рожденные землею от неба, воображению греков представлялись с 50 головами, Тифей с 100 головами (Theog. 150 и ел., 821 и сл.) и т. п.

194

берге. Само имя его (ср. ниже «Ярило»), заключающее в себе понятие о яром, пылком боге, совпадает с именами Руиевита и Редигаста. Обладая могуществом даровать зелень и плоды на деревьях и нивах, также приплод стад (см. выше стр. 30 речь жреца Яровита), он имел вместе с тем и значение бога войны. Годичное торжество в честь Яровита в Гавельберге совпадало со временем величайшего праздника древних славян, — весеннего, а именно отправлялось около 15 апреля. В день описываемого Эбоном праздника Яровита в Гавельберге (в апреле 1127 г.) город отовсюду был окружен знаменами, т. е. эмблемами войны. 1 В волегастском святилище, по свидетельству Эбона, на стене висел огромной величины щит, обтянутый золотом и искуснейшей работы; никому из смертных не дозволено было прикасаться к нему в обыкновенное время: щит был посвящен богу войны Яровиту (Герборд, говоря о Яровите, прибавляет: «Который по-латыни называется Марсом»), и только в военное время мог быть тронут с места. Тогда его несли впереди войска и верили, что через это стяжают себе победу в битвах.2 Сходство Яровита с Марсом бросается в глаза: и тот и другой стоят в близком отношении к земледелию и скотоводству и, вместе с тем, оба — представители войны. И в святилище Марса висели священные щиты, которых обязательно касался римский полководец, отправляясь на войну; их носили также в торжественной процессии салийцы, ежегодно в течение нескольких дней, начиная с 1-го марта, — месяца, посвященного этому богу. Выше (стр. 30) Яровит охарактеризован словами волегастского жреца и как бог, одевающий леса и поля зеленью, как податель плодородия. Хотя Герборд, сообщивший эти слова жреца, не относит их прямо к Яровитову жрецу, но в том, что произнес их последний, не может быть сомнения, так как богом волегастским был Яровит, и притом праздник его отправлялся в весеннем месяце — апреле, и сам он, как мы видели, вообще представляет сходство с солнечным богом Марсом, бывшим точно

———————

1 В Волыни, по словам Эбона, был обычай праздновать в начале лета торжество какого-то божества; на этот праздник для игр и плясок сходилось множество народа(См. у Котляревского Сказ. об Отт. 60—61). Может быть, этим божеством был Яровит или соответствующий ему бог весеннего плодородия.

2 См. у Котляревского. Сказ об Отт. 64, 73—74: Клерик Дитрих, один из спутников епископа Отгона, захваченный толпой у дверей храма Яровита, в испуге вбежал в святилище. Увидев там священный щит, он схватил его и выбежал навстречу разъяренной толпе. При виде священного вооружения жители вообразили, что это явился сам Яровит, одни в ужасе ударились в бегство, другие пали ниц на землю. Дитрих же, миновав опасность, бросил щит и присоединился к своим.

195

так же богом войны, с одной стороны, и подателем весеннего плодородия — с другой.

Как в Святовите Арконском, так и в прочих поименованных солнечных божествах балтийских славян: Радегасте, Руиевите, Яровите, мы узнаем обожествленных народных солнцеподобных витязей или героев, подобных Гераклу и Геркулесу. О Радегасте имеются даже в этом смысле народные предания, на которые мною указано было выше. Что же касается Яровита, то опять находим в древнеиталийских преданиях мифологическую личность, совпадающую с Яровитом и по значению, и по имени. По старочешскому правописанию весна, яр=garo, ярый=gary и т. п. Вспомним теперь, как назывался древнеиталийский народный витязь и благодетель до наименования его заимствованным из греческого языка названием Геркулес? Он назывался G a r a n u s, т. е. тождественным с Яровитом названием: gar у, ярый (витязь), и имел преимущественно значения гения плодородия, также источника всяких неожиданных благ и богатства. Этот Garanus, по сохранившемуся в Риме древнему преданию, был пастухом, обладавшим необычайной силой, он, а не Геркулес, победил Кака, и только уже впоследствии имя его замещено было именем Геркулеса.

В образах семилицего, вооруженного восемью мечами Руиевита, т. е. Руйного или Ярого витязя, по значению имени близкородственного Яровиту, и пятиголового безоружного Поревита, т. е. погруженного, скованного, — мы узнаем олицетворение идеи борьбы лета и зимы: оба истукана могут быть рассматриваемы или как изображения одного и того же солнцеподобного витязя или солнечного бога, ярого, воинственного в течение семи летних месяцев, и скованного, обезоруженного во время пяти зимних месяцев, или же как изображения двух обособленных, самостоятельных представителей лета и зимы, каковыми, напр., в древнейшем фракийском сказании являются светлый, воинственный, солнцеподобный Геракл, с одной стороны, и побеждаемый им, погруженный в глубокий, тяжкий сон великан Алкионей — с другой, Мы встретили раньше (стр. 31) еще одного бога, солнечная природа которого не подлежит сомнению, но о котором мы ничего почти не знаем, кроме его имени: ПРИПЕКАЛО (Pripegala). Мы узнаем о существовании его у балтийских славян только из окружных посланий полабских епископов (XII в.), сравнивающих

———————

1 Preller. Rom. Myth. I, 80; II, 282—283.

2 Preller. Gr. Myth. II, 206—207. Ср. '?????? - зимородок, ледешник (птица).

196

Припекало с Приапом и Beelphegor, т. е. Ваалом, стоящим на горе фегоре (в этом смысле последнее название встречается где-то у Тертуллиана). Припекало был, следовательно, богом солнечным, даровавшим плодородие. Имя «Припекало» само по себе чрезвычайно характерно: «Погляжу на восточную сторонушку, — произносит великорусский заклинатель, — как красное солнышко воссияло, припекает мхи болота»... Имя Припекало совпадает, как уже замечено было раньше, с именем древнеиталийского Юпитера Анксура, т. е. иссушающего, припекающего, и, быть может, с именем Бронтона италийских венетов, представителя солнечного зноя (врупина). Юпитер Анксур, как было указано выше (стр. 176), изображался в виде юноши с головою, снабженною лучистым нимбом. В Верхней Лужице найдена статуэтка, изображающая безбородого полуодетого ю н о ш у (все одеяние его заключается в короткой, спереди, у шеи, открытой сорочке), с распростертыми вперед и в обе стороны руками, голова юноши окружена нимбом с пятью лучеобразными на нем выступами. Изображение этой статуэтки помещено в названной раньше статье Гаммерштейна «Echte wend. Goetz». Сравнивая изображение этой статуэтки с описаниями статуи Юпитера Анксура и изображения юного, также полуодетого, солнечного бога, найденного в Пицене, нельзя не заметить между ними большого сходства, что позволяет сделать предположение, не представляет ли статуэтка, найденная в Верхней Лужице, миниатюрного изображения Припекала? 1

Заключаю ряд солнечных богов балтийских славян божеством, сущность которого, вследствие недостатка о нем определенных сведений, также может быть определена не иначе, как посредством сравнения с аналогичными божествами других народов. Божество это называлось ГЕННИЛЬ. Выше (стр. 24) приведено свидетельство

———————

Пиценская статуя (стр. 176) снабжена следующей загадочной надписью, последнее слово которой остается необъясненным: «Cais Paiz Variens (имя) Juve (т. е. Jovi) zaisesure». Поразительные аналогии между названиями и природой богов народов сабинского племени и славян западных, в особенности северо-западных (Semo Sancus и Святовит, Sauracte и Сварог, Apollo Soranus и Радегаст Сварожич, Garanus и Яровит, Jupiter Anxur и Припекало — мы найдем ниже еще много подобных аналогий), независимо от указанных мною уже раньше аналогий и в других областях народной жизни, наводят меня на несколько смелое предположение, нельзя ли объяснить загадочное слово «zaisesure» чешским глаголом zaiezeti (zaiezivum), n словарю Юнгмана означающим bestehen, worauf beruhen, sich grunden, fussen (залежаць [белорусе.] -зависть, лежать на ответственности. Носович. Слов. белор. "ар. 172), т. е.: «Cais Pais Variens на Юпитера полагается или «возлагает» (на нем основывает) свои надежды» (от Юпитера зависит)?

197

Титмара о том, что в окрестностях Мерзебурга пастух носил по селению, из дома в дом, шест, на вершине которого прикреплена была рука, державшая железное кольцо. При входе в дом пастух вместо приветствия произносил: «Бди, Генниль, бди!»; после того, по словам Титмара, они (жители селения) весело пировали и верили, что находятся под покровительством этого бога. Кольцо (коло, колесо) издревле служило эмблемою солнца, т. е. солнечного круга (см. выше стр. 165 пр. 5, о представление солнца в образе колеса). Кольцо, очевидно служившее в данном случае эмблемою Генниля, говорит в пользу солнечной природы последнего. Генниля естественно сравнивают с богом-покровителем пастухов литвинов, называемым «Гониглис», тем более, что, по преданию, и лужицкие сербы в старину называли Генниля сходным именем: Гонидло (Honidio). 1 Все эти названия, вероятно, находятся в связи со словами: гнать, погонщик, honiti (чеш.), gonie (польс.), гончин (серб. = погонщик стад) и т. п. Рассказ Титмара, относящийся к 1017 году, представляет большое сходство с преданием, записанным Куном (Kuhn. Mark. Sagen, 330). Старый лесничий из Зебена, близ Зальцведеля, рассказывал, что в названной местности, в старину, в известный день в году, соблюдался следующий обычай: из общественного леса привозили дерево, ставили его в селении и плясали вокруг него, восклицая: «Генниль, Генниль, б д и!» 2 Этот рассказ в свою очередь напоминает сходный обычай, соблюдавшийся во всем Древенском округе (Drawan, в Ганнов.) в прошедшем столетии: в праздник Благовещения (т. е. в один из главнейших весенних праздников) толпой отправлялись в лес, выбирали дерево и рубили его, в чем принимали участие все домохозяева селения. Срубленное дерево клали на повозку, покрывали платьем и везли в селение; здесь, прикрепив на его вершину крест, воздвигали его на месте, где стояло до того прошлогоднее дерево. По укреплению дерева, так чтобы можно было взобраться на его вершину, сельский староста, при громких кликах толпы, взлезал на дерево и насаживал на крест железного петуха. Предводительствуемые сельским старостой, поселяне сначала бегали кругом дерева, затем плясали, потом староста брал в руки большую зажженную свечу и стакан пива и, обходя кругом собранного деревенского стада, окроплял его пивом и благословлял, причем произносил какие-то слова на вендском языке, которых автор, описавший обряд, к сожалению, не сообщил. В день поставления дерева, которое, по

———————

1 Frencel. De Dus Sorab. 207.

2 Grimm. Deut. Myth. 625.

198

укрепленным на его вершине кресту и петуху, называлось крестовым или петушьим, в Бюлиге и во всем Древене окроплялись пивом или водкой дома, конюшни и скотные дворы, кухни, погреба, клети и покои, — все это делалось с целью отстранения в будущем от скота всяких невзгод. В приходе по имени Предел (Predohl) гоняли скот кругом дерева, для того чтобы он в предстоящем году хорошо плодился, также обходили кругом дерева с зажженной свечой, произнося известные изречения на вендском языке. Затем следовали пирование и выпивка. Дерево оставалось на месте до будущего года.1

«Крестовое» дерево, очевидно, играло здесь такую же роль, как дерево, которое звали Геннилем в рассказе зебенского лесничего. Кругом его плясали и совершали известные обряды, от него ожидали приплода стада и всякого благополучия, преимущественно по отношению к деревенской скотине. Дерево же, которое величали Геннилем, конечно, имело то же значение, как шест с кольцом в руках пастуха, в рассказе Титмара. Крест и петух (эмблема утреннего солнца) на вершине «крестового» дерева, без сомнения, заменили собой Геннилево кольцо (эмблему солнечного колеса) или, по крайней мере, имели то же самое значение.

У южных славян «крестовое» дерево заменилось крестом («криж»). В Хорватии, накануне праздника Вознесения, пастухи, по словам Илича 2, сооружают большой деревянный крест, который украшают цветами, и в таком виде оставляют на ночь в поле. На другое утро, в самый день праздника, все пастухи собираются на поле, откуда в торжественной процессии, как бы крестным ходом, но без участия духовенства, идут в село. Впереди процессии идет с крестом один из пастухов, одетый по-праздничному и украшенный цветами. Вся эта толпа ходит из дома в дом, прося хлеба, вина, молока и других съестных припасов. Песня, которую поют, подходя к каждому дому, заключается словами: «Божий ангел да хранит ваш двор!» Все это, по сущности своей, очень напоминает рассказ Титмара: шест с кольцом (у хорватов замененный крестом) сос-

———————

1 Keyszier. Reis. d. Deutsch! ?, 1377. В Италии в старину новый год считался с 25 марта, т. е. со дня Благовещения. С того же дня, до середины XVII столетия, считался новый год в Трирской области. Чехи в ночь на Благовещение наблюдают за звездами и по ним гадают о предстоящей в году погоде, как в других местах (напр., в Великой Руси) это делается на святках, т. е. при наступлении нового года. (Reinsb.-Du ringsfeld. Festkai. 113. — Петру шевич. Общер. днев. 88). Может быть, такое же значение нового года имел день Благовещения и по отношению к поставлению «крестового» дерева.

2 IIic. Nar. Slav. obic. «Krizari».

199

тавляет принадлежность пастуха; пастух с шестом в руках обходит дома селения, как здесь целая процессия, предводительствуемая пастухом же, с крестом в руках; пастух Титмара, вероятно, так же, как и хорватские пастухи, не с пустыми руками отходил от каждого дома; он поручал дома поселян покровительству Генниля, произнося слова: «Бди, Генниль, бди!» точно так, как хорватские пастухи дома своего селения поручают покровительству «Божьего ангела». Пастушеская процессия у хорватов обходит поля и луга; во время шествия произносятся молитвы и поются разные песни, прерываемые угощениями в поле, которые предлагаются шествующими владельцами обходимой земли, торжество заключается ужином и плясками. Титмар также упоминает о веселом пировании под покровительством Генниля: он, разумеется, имел в виду такой же общественный пир, заключавший пастушеский праздник, каким, очевидно, был день, в который пастух обходил с шестом дома своего селения. Что крест в христианстве заменил у древенских и хорватских пастухов языческое изображение солнца (на «крестовом» дереве, впрочем, железный петух, насаживаемый на крест, представляет такую же языческую эмблему солнца, как железное кольцо на шесте Титмарова пастуха), весьма естественно. Вспомним указанное выше, неоднократно встречающееся в народных песнях, изречениях и вообще в народном сознании замещение солнца христианским Богом, именование «солнцем праведным» самого Иисуса Христа, «пресветлым солнцем» св. Иоанна Крестителя, наконец, сравнение с солнечным светом света христианской веры и т. п. Всего же интереснее в данном случае несомненное отождествление креста с солнцем у хорутан: медный крест в звезде, нередко украшающий ворота у хорутан, прямо называется именем солнца— soncec или soncek. 1

Во всех приведенных случаях мы имеем дело с пастушеским праздником. Эмблемами покровителя пастухов и стад являются: шест с рукой, держащей железное кольцо, 2 именуемый Генниль (аллегорическое изображение бога Генниля), дерево — представитель

———————

1 Потебня. Миф. знач. н. обр. 21.

2 Выше (стр. 24 пр. 4) я указал на то, что рука, держащая кольцо, составляет главнейшую часть Староградского герба, в который легко могло войти изображение народной святыни, каковою, без сомнения, был Геннилев шест. Нельзя, однако, не заметить, что в названном гербе рука держит не простое кольцо (circulum), как на шесте Титмарова пастуха, а перстень. Может быть, прежнее кольцо шеста в гербе заменилось перстнем, который, сохраня форму, а следовательно и значение эмблемы солнца, вместе с тем, по языческому представлению, служил и эмблемой изливающихся на человека небесных благ. Ср. ниже, в ст.: «Небесная влага», о значении перстня в дождевой «додольской» песне.

200

Генниля, «крестовое» или «петушье» дерево, наконец, крест. Главнейшей эмблемой бога-покровителя скота и у восточных славян служил шест, т. е. пастушеский посох или верба, ныне предварительно освящаемая; этой вербой ныне почти повсеместно в день св. Георгия в первый раз выгоняют скот на пастбище. Ей придают чудодейственное значение охранительницы скота от бед. Малоруссы, ударяя скотину такой вербой, приговаривают: «Иди собе с богом»; также обращаются при этом к Божьей Матери и святым с мольбою: «Як сим сучкам не развиватися, так и хортам (волкам) моей скотины не чинати». Белоруссы втыкают вербу, которой в Юрьев день пригоняют скот, в землю на полях и почитают ее «за пастуха».1 В Нерехте бьют скот, в Юрьев день, освященной в предыдущем году вербой, причем произносят: «Господь благословляет и здоровьем награждает».2 У болгар существует поговорка: «Тояга-та (палка, посох) е Божо дрьвцо».3 Несомненно, в таком же смысле почитались и поименованные выше эмблемы бога-покровителя скота у западных и южных славян. У вендов словом honidi даже прямо называется пастушеский посох.4 Время отправления праздника пастухов в Древене и в Хорватии точно определено и совпадает с двумя из числа важнейших весенних празднеств — Благовещением на северо-западе и Вознесением на юге; вероятно, весной же балтийские славяне взывали к Геннилю. Замечу, что у чехов 1-го мая, т. е. весной же, отправляется пастушеский, собственно коровий праздник, Kravske hody. 5

Яркий свет на значение Генниля или Гонидла бросают дошедшие до нас сведения о пастушеском боге литвинов Гониглисе, как по имени, так и по существу своему весьма близко родственном Геннилю—Гонидлу. Стрыйковский свидетельствует, что Гониглис был пастушеский, лесной бог. Невольно вспоминаем о Марсе — Сильване, лесном, сельском боге, покровителе скота. Гониглису приносились в жертву яички конские, воловьи, козлиные; пастухи сжигали их на большом камне, произнося следующую заклинательную молитву: «Как этот камень тверд, нем и недвижим, о боже наш Гониглис, так все хищные волки и звери были бы недвижимы и не могли бы нанести вреда нашему скоту, порученному твоей

———————

1 Ефименко. О Яриле. 98—101.

2 Снегирев. Рус. пр. праз. IV, 193.

3 Ефименко. О Яриле. 108.

4 Grimm. Deut. Myth. N. 223.

5 H a n u s. Bajesl. Kai. 148. — И в древней Италии пастушеский праздник (Palilia) отправлялся весной, а именно 21 апреля. Preller. Rom. Myth. I. 413 и cл.

201

защите!»1 Итак, Гониглис является здесь защитником скота от хищных зверей, как Аполлон у греков. Фавн и Сильван у римлян, как заместивший в христианстве божество солнца св. Георгий — у славян. Во многих местах Червонной и Белой Руси праздник пастухов отпра ляется в Юрьев день.2 В честь Гониглиса, по словам Нарбута, отправлялся ежегодно праздник в середине мая, т. е. приблизительно в то же время, как упомянутый выше праздник пастухов у хорватов. Рано утром пастухи и пастушки, нарядившись в чистое платье, украсившись цветами и венками, ходили из дома в дом, где получали от домохозяек подарки. В полдень они на месте пастбища зажигали большой огонь, выбирали из среды своей старца, в качестве «царя пастухов», и чествовали его. Затем, при звуке музыки, плясали и пели песни, одну из которых приводит Нарбут. В ней Гониглис характеризуется именно как защитник стада от волков. Вот эта песня:

Гониглис, божек!

Паси мою коровку,

Паси моего бычка,

Не пускай волка вора!

Пасу, пасу моих овечек,

Тебя, волк, не боюсь;

Бог с солнечными кудрями

Верно тебя не допустит.

Ладо, ладо солнце, Бей его деревянной ложкой (чумичкой) по голове!

———————

1 Kron. Pols. I, 146.

2 Снегирев. Русс. пр. праз. Ш, 72.

3 N а г Ь u 11. Mit. Ut. 303 и сл. — Не знаю, почему орудием против волка названа здесь деревянная ложка. Что это не есть случайная черта, доказывается совершенно аналогичным местом из латышской «Усиневой» песни, в двух ее вариантах (об У сине, конском боге, см. ниже ст.: «Авсень»):

Усинь приготовляет пиво

В следе лошадки;

Я побежал выпить это свежее пиво,

Меня ударяют чумичкой в спину.

Или:

Жаворонок варит пиво

В лошадином следе;

Я поспешил выпить сусло,

Получаю удар в спину чумичкой.

(Auning. Wer ist Uhszing? 20, 27.) О значении лошадиного следа см. ниже ст.: «Авсень».

202

Здесь Гониглис не только представляется защитником стада от волков, но вместе с тем прямо называется златокудрым богом, солнцем. Мало того, песня эта очень напоминает песню, которой в древней Италии чествовали Сильвана (см. ниже ст.: «св. Юрий»).

Генниль (Гонидло), покровитель пастухов и стад у западных славян, без сомнения, был такой же солнечный бог, как Гониглис, олицетворяя в себе ту сторону солнечного божества, вследствие и для обозначения которой Аполлон получил название ?????? (пастушеский) , а Марс — прозвание Silvanus (лесной, сельский, пастушеский). Родство Генниля с италийским Белбогом—Марсом проявляется, кроме того, в тождестве обращаемого к обоим молитвенного изречения: римский фециал, когда ему предстояло объявлять войну, входил в святилище Марса и, размахивая щитами и копьем, принадлежавшими идолу Марса, восклицал: «Марс, бди (Mars vigila!)»,1 т. е. буквально те же слова, которые произносили пастухи у Титмара и зебенские поселяне, обращаясь в первом случае к шесту, а во втором—к дереву Геннилю: «Бди, Генниль, бди!»

Не раз уже мне приходилось указывать на близкое сходство, существующее между божествами древних, особенно балтийских, славян и древних италийцев, именно племен умбро-сабинских. Богом солнца у древних италийцев был Марс. Имя Марса, известного в древние времена также под названиями Mannar, Mainers, Mavors, производится от корня шаг или mas, заключающего в себе понятие о блеске, также о мужской производительной силе,2 — понятия, соответствующие основному смыслу славянских богов Белбога, Ясоня, Сварожича (Радегаста), Руиевита, Яровита. Замечательно, что тот же корень лежит в основе южно- и западно-славянских слов, выражающих блеск и ярость, напр., мама (серб.) = ярость, main (чеш.) = ослепление, mamic (польск.), mamiti (чеш.) = ослеплять, также в переносном смысле = обманывать, мамж (болг.)sa обманываю и т. п. У сабинов Марс назывался Mamers. 3

Марс светлый, сияющий бог находит себе аналогию в Белбоге, Ясоне, Сварожиче; Марс—воитель—в Святовите, Сварожиче (Радегасте), Руиевите, Яровите; Марс—оракул—в Свя-

———————

1 Grimm. Deut. Myth. N.223.

2 Preller. Rom. Myth. I, 334—335.

3 Varro. De l. lat. V, 73.

203

товите, Сварожиче (Радегасте); Марс —плододавец в Радегасте, Яровите, покровитель скота в Генниле.1 Заключая обзор божественных представителей солнца балтийских славян, не могу не коснуться германо-скандинавского бога-воителя, Туг (сканд.) или Ziu, Z i о (герман.), которого древние писатели называли латинским именем Марс, точно так, как Герборд называет этим именем Яровита (см. выше стр. 195). Туг, по скандинавскому сказанию, вступив в борьбу с чудовищем Fenrir, всунул ему в пасть свою руку; он победил чудовище, но лишился руки, вследствие чего получил прозвание «Одноруки й». Замечательно, что между упомянутыми выше (стр. 31, пр. б) древними статуэтками, найденными в разных местах Балтийского побережья, видим несколько одноруких божков. Стоит только взглянуть на изображения этих статуэток, чтобы убедиться в том, что у них одна из рук не случайно обломана, но с намерением представлена отсеченной или искалеченной. Статуэтки эти (обозначенные на таблице у Гаммерштейна под №№ 1, 2, 3 и 6) найдены: две близ Старограда (Oldenburg) в Вагрии, третья близ Гримма (в Новой Померании Neu-Vorpommern), четвертая (вероятно) близ Варена в Мекленбурге. Из этого видно, что скандинавское сказание о подвиге божественного витязя Tyr'a было известно и усвоено и балтийскими славянами, вероятно, связавшими это предание с каким-либо из своих богов, которого они и стали изображать одноруким; бог этот, может быть, был Яровит. На эту мысль наводит то обстоятельство, что германский Ziu назывался также Ear, Eo, Еог, Аег (Гримм сближает его с Аресом, "????, ср. Еро- или Яро-вит), и третий день недели (вторник), называвшийся на юге и западе по имени Марса (dies Martis, Mardi), на севере по имени Tyr'a [Tysdagr (скан.), Tives dag (англ.-сакс), Tiestag, Diestag = Dienstag (герм.) ], в Баварии, Австрии и Тироли получил наименование Ertag, Jertag, Eritag 2, т. е. Еров или Яров день. Считаю нелишним заметить, что сказание об «одноруком» боге, победителе злой силы, достигло и латышей, оставив по себе след в одном из заговоров «на удой», в котором «однорукий» бог призывается на помощь против ведьм, отнимающих молоко у коров: «Однорукий, однорукий,— восклицает ла-

———————

1 Отождествление названных славянских богов с Марсом не противоречит сделанному мною раньше сравнению некоторых из них с Геркулесом: солнечная природа одинаково обнаруживается в них, как в солнечном боге Марсе и обожествленном солнцеподобном витязе Геркулесе.

2 Grimm. Deut. Myth. 103, 104, 166, 167. По имени этого бога назван город Eresburg или Heresburg. Там же: 168.

204

тышский заклинатель, — стой на перекрестках и поджидай тех, кто туда придет, кто прибежит... это ведьмы, ряганы!»1

 

Восточные славяне

У восточных славян бог солнца носил также различные названия и проявлялся в разных видах. Ныне народ местами представляет себе божество солнца в виде женщины, которая в середине зимы, при «повороте солнца на лето», наряжается в праздничное платье — в сарафан и кокошник, садится в телегу и едет в теплые страны, а на Иванов день, при «повороте солнца на зиму», выезжает из своего чертога на трех конях — серебряном, золотом и алмазном.2 Нельзя не обратить внимания на то, что в песнях и заговорах русского народа солнцу чаще приписывается женская природа, в противоположность месяцу, которому предпочтительно приписывается мужская. Так, напр., в колядках, при величании хозяина и хозяйки дома, первого обыкновенно сравнивают с месяцем, а вторую — с солнцем (иногда, впрочем, хотя в более редких случаях, и наоборот). «Буде к вам трое гостей: первый гость — ясен Месячка, другой гостьясная Сонейка»ит.д. поют в Черниговской губ. 3 В свадебных песнях мать невесты называется нередко красным солнышком или сравнивается с ним, напр.:

— Не красен день без красного солнышка,

Не красна свадьба без родимой маменьки...

— Ты красное мое солнышко,

Ты родная моя матушка...4

словом, точно как у народов литовского племени. В одной латышской загадке солнце и месяц сравниваются: первое с коровой, а второй—с быком: «Корова ложится, а бык встает» (= солнце и

———————

1 Мат. по это. лат. Заг. № 481.

2 Сахаров. Сказ. р. н. П. VII, 68—69. —Буквально такое же представление о солнце мы встретили у литвинов (см. выше стр. 109), так что естественно заподозрить в данном случае заимствование этого представления солнца литвинами у русских, или наоборот. У латышей находим сходное, хотя в сущности иное представление солнца в Купальский праздник, т. е. в ночь на Иванов день: «Я видела, что в Ивановскую ночь взошли три солнышка: одно ржаное, другое ячменное, третье чистого серебра», —поют в деревенской простоте своей латыши (Спрогис. Пам. Лат. 292).

3 Афанасьев. Поэт. воз. III, 755, пр. 1.

4 Шейн. Рус. н. п. I, 445, 545.

205

месяц).1 К вопросу об олицетворении солнца в женском образе я возвращусь ниже.

У балтийских славян мы встретили бога солнца Сварожича. Имя это мы встретили и в известном «Слове Христолюбца», где оно означает, однако, не солнце, а огонь: «Молятся под овином о гнев и, зовут его Сварожичем». С другой стороны, однако, слова Ипатьевской летописи: «Солнце царь сын Сварогов» позволяют до некоторой степени предполагать возможность существования в народном представлении и русского народа Сварожича или сына Сварогова, в качестве бога солнца; однако, главная точка опоры при поддерживании этого мнения будет находиться вне пределов России, — в Ретре, где существование солнечного бога Сварожича, несомненно, засвидетельствовано письменными памятниками. Словам же Ипатьевской летописи о сыновнем отношении Дажьбога к Сварогу нельзя придавать решающего значения по отношению к восточным славянам, так как все место, говорящее о Свароге и Дажьбоге, представляет перевод отрывка из хроники Малалы, где Гелиос назван сыном Феосты, следовательно, и у русского переводчика Дажьбог (Гелиос) невольно должен был оказаться «сыном Свароговым» (Феостовым). Отчасти говорит в пользу признавания и в России солнца — Сварожича, не имевшего, однако, здесь популярности, так как о нем умалчивают наши письменные памятники, — только одно место апокрифа, приписываемого Иоанну Златоустому, где, между прочим, читаем: «Ини в Сварожитца вероуют и в Артемиду». 2 Это сопоставление с Артемидой, богиней луны, позволяет предполагать, в данном случае, под именем «Сварожитца» — бога солнца. Впрочем, от упоминания имени его в апокрифе до существования в народном сознании еще слишком далеко, чтобы придавать этим словам характер исторической достоверности и признавать, на основании их, существование Сварожича — бога солнца — в России.

Наиболее часто упоминаемым названием бога солнца было иноземное имя ХОРС, также: Харе, Хоурс, Хърс, Хръс, Хрос, встречающееся в многочисленных памятниках, обыкновенно рядом с Перуном (см. стр. 36), что несомненно свидетельствует о высоком значении этого бога. Доказательством тому, что под именем Хорса следует понимать именно бога солнца, служит, кроме указанного важного места, уделяемого ему в перечислениях русских богов, еще то обстоятельство, что к этому имени, в смысле его пояснения,